Сердце и Закон

Каэль

Неделя или месяц? Время в Преисподней текло вязко, как расплавленная смола, и я перестал считать, но я считал другое - дни с тех пор, как в последний раз видел Селесту. Этот подсчёт вёлся сам собой, назойливо, как тиканье невидимых часов в самой глубине сознания.

Я погрузился в дела с фанатичным рвением. Проводил бесконечные инспекции, требовал отчёты по каждой пылинке, самолично проверял запасы оружия. Я стал воплощённой эффективностью, живым воплощением того, чего от меня ждали: холодного, безупречного правителя. Лорды трепетали, легионы маршировали с удвоенной выправкой, всё было так, как должно быть.

Но были моменты затишья.

Они наступали, когда последний проситель удалялся, когда последний приговор был подписан, и я оставался один в своей чёрной каменной усыпальнице под названием «тронный зал». В эти минуты тишина наваливалась особенно тяжело, она была не просто отсутствием звука. Она была формой, формой, которую неосознанно заполняли воспоминания.

Сейчас я сижу, глядя на языки вечного пламени в жаровнях, но вижу не их, а солнечный луч, пробивающийся сквозь туман и играющий на кончиках её белых крыльев. Я слушаю далёкий рёв гееннарских ветров, а слышу тихий, сосредоточенный шепот: «И надо полить, но не слишком много, иначе корень сгниёт...»

Это сводит с ума. Это - слабость. Невыносимая, унизительная слабость.

Нужно что-то сделать. Что-то радикальное, разорвать эту хватку. Я привык действовать силой. Если проблема в голове - нужно ударить по чувствам. По самым простым, животным.

- Позвать сюда кого-нибудь... чтобы развеяться, - бросаю я слуге, стоявшему у двери, не уточняя. Он всё понимает по моему тону, по тому, как тень у моих ног мечется, как живая.

Через некоторое время в зал входит девушка. Не ангел, а существо из глубин, танцовщица. Её зовут, кажется, Айра или Лилиан. Не знаю, да и неважно. Платье из струящихся, тёмных тканей, браслеты на запястьях и лодыжках, звонкие при каждом движении. Она падает в почтительный поклон, но во взгляде, который она украдкой бросает на меня, читается не только почтение, но и азарт, а возможность.

- Танцуй, - говорю я коротко, не глядя на неё. Просто чтобы был звук, движение, чтобы заполнить эту проклятую пустоту.

Начинает играть музыка - томная, ритмичная, знакомая. Девушка начинает двигаться, её тело мастерски обучено каждому изгибу, каждому взмаху руки. Это танец-приглашение, танец-обещание. Она кружится, и ткани летят за ней, обнажая то ногу, то плечо. Она смотрит на меня, в её глазах вызов и готовность. Всё так, как должно быть. Красиво, чётко, бесспорно соблазнительно.

Я пытаюсь сосредоточиться. Вот. Смотри. Вот оно. Настоящее, жаркое, простое. Запах её духов - тяжёлый, цветочно-мускусный - плывет в воздухе. Я заставляю себя следить за движением её бедра, за линией спины.

Но чем откровеннее становится её танец, чем ближе она подходит, тем сильнее внутри растет раздражение. Всё это... фальшиво, как дешёвая мишура. Её взгляд ищет во мне не меня, а короля, её улыбка выученная, её тело движется по программе. Ничего настоящего, ни капли той нелепой, неуклюжей искренности, с которой другая возилась со своими растениями.

Танцовщица, ободрённая моим внимательным взглядом, делает рискованный пируэт и оказывается прямо перед троном. Она протягивает руку, лёгким движением пальцев предлагая мне встать, присоединиться...

И в этот миг её запах, густой и приторный, накрывает меня с головой. Он перебивает всё и в памяти, ярко и болезненно, вспыхивает другой аромат - морозной мяты и выжженного шёлка. Я вижу не соблазнительную улыбку танцовщицы, а серые, слишком умные глаза, смотрящие прямо на меня без страха и притворства.

Я не выдерживаю.

- Хватит!

Голос вырывается хриплым рёвом, заглушив музыку. Девушка замирает на полпути, её рука повисает в воздухе, на лице застывает маска испуга и недоумения.

- Вон! - шиплю я, указывая на дверь. - Убирайся! Всё, вон отсюда!

Танцовщица, не ожидавшая такого поворота, сбивчиво кланяется и почти бежит к выходу, звеня браслетами. Музыканты смолкают, придворные замирают в оцепенении.

Я сижу, тяжело дыша, сжимая подлокотники так, что камень трещит. Вокруг снова воцаряется тишина, но теперь она ещё громче, потому что в ней отчётливо звучит эхо её имени. И я понимаю, что никакие танцовщицы, никакой шум и вино не заткнут эту дыру. Селеста проросла слишком глубоко.

Я срываюсь с трона и выхожу из зала. Не иду, а почти бегу, сметая с пути всё. Стражники у дверей шарахаются в стороны. Мне нужно прочь. Прочь от этого запаха чужих духов, от звука той музыки, от собственного позора.

Я запираюсь в своих покоях, приказываю никого не пускать. Даже тень моя ложится в угол, будто пристыженная.

Я ложусь, закрываю глаза и тут начинается...

Под веками всплывает лицо Селесты. Не идеальное, а слегка испачканное землёй у виска. Её глаза, широко открытые, смотрящие прямо в душу. Её губы, слегка приоткрытые от удивления или гнева..

Я переворачиваюсь на другой бок. Пытаюсь думать о чём-то другом. О планах захвата, об укреплении границ, но каждую мысль перебивает её образ. Как она вытирает руки о подол, как хмурится, слушая мои колкости. Как говорит: «Ты не так страшен».

- Заткнись! - рычу я в подушку, но это не помогает.

Часы тянутся бесконечно, я ворочаюсь. Простыни кажутся колючими, воздух - спёртым. В голове крутится одно и то же, как заезженная пластинка: её голос, её смех, её упрямое молчание.

И тогда я не выдерживаю, резко сажусь на кровати. Сердце колотится так, будто хочет вырваться.

Нет. Так не может продолжаться. Не может так закончиться.

Я вскакиваю, накинул на плечи тёмный плащ и выхожу на балкон. Ночь в Аду тёплая и звёздная, но звёзды здесь светят кроваво-красным, воздух пахнет серой и пеплом.

Я опираюсь о каменные перила и выдыхаю. И всё, что копилось неделями, вырывается наружу. Мысли, которые я гнал, в которых не признавался даже самому себе.

Я люблю её.

Просто, тихо. И от этой правды содрогается всё внутри.

Я люблю её. Не просто влечение. Не интерес. Люблю. Каждую частичку.

Люблю её голос. Тихий, но острый, как лезвие. Люблю её запах - мяты и земли, и этого выжженного шёлка. Люблю её упрямство, эту глупую, бесстрашную настойчивость. Люблю её глаза. Эти слишком умные, всё понимающие глаза.

Тогда, в саду... чёрт, тогда я хотел её поцеловать. Её губы манили, как самая сладкая отрава. Я видел, как она смотрит на меня, и всё внутри кричало: «Прикоснись! Возьми!»

Но я испугался, испугался этой силы, которая поднималась во мне. Сильнее любого гнева, любой ярости. Это было что-то новое, что-то, что могло сломать меня. И я отступил, как трус.

А сейчас... сейчас я не могу без неё. Дни пустые, ночью не сплю. Всё кажется пресным, серым, мёртвым.

Я хочу её. До потери пульса, до безумия. Во всех смыслах.

Хочу слышать её голос каждую минуту, хочу видеть её рядом, засыпать и просыпаться с мыслью о ней, хочу, чтобы её запах был на моей коже, на моих простынях.

Хочу её в своих мыслях - пусть заполнит их все, выгонит оттуда всю тьму и пустоту. Хочу её в своих руках - чувствовать тепло её кожи, биение её сердца. Хочу её в своей постели - не как ту танцовщицу, нет, а как её, только её. Чтобы она смотрела на меня своими ясными глазами и не боялась, чтобы сама попросила прикоснуться.

Я скучаю. По её улыбке, по её глупым разговорам о цветах, по тому, как она злится и её голос звенит.

Без неё - я не живу. Я просто существую, как тень.

Я стою на балконе, сжимая каменные перила до хруста, и внутри всё горит. Больше нет смысла отрицать, нет сил бежать.

Селеста - моя слабость. Моя болезнь и моё единственное спасение.

И я больше не буду и не хочу от неё бежать.

Мысль ударяет, как молния, и сразу становится решением. Твёрдым, как скала. Нет, я не могу её потерять, не отдам никому, не позволю ей уйти. Думать, что она мне не нужна.

Она - моя, только моя. Пусть даже она об этом не знает, пусть даже ненавидит меня сейчас. Это неважно. Я заставлю её понять, заставлю увидеть.

Я нуждаюсь в ней, как в воздухе, как в крови в жилах. Без неё всё внутри умирает, и весь этот адский трон, вся эта власть - просто прах.

Я не отпущу.

Сначала идёт ярость - на себя, на неё, на весь мир, потом приходит эта странная, тихая ясность. Нужно говорить, не кричать, не язвить. Говорить. Как-то. Через эту стену, которую я сам же и построил.

Письмо. Банально, глупо, но иного пути нет. Я не могу просто появиться - спугну. Нужны слова, хотя бы несколько.

Я сажусь за свой тяжёлый, чёрный стол, отодвигаю свитки с планами войн и отчёты о казнях. Беру лист не грубого пергамента, а тонкой, почти невесомой бумаги, что добывают на самых дальних границах. Чернила - не адскую сажу, а чистые, тёмно-синие.

И замираю. Что писать? Как излить эту бурю в несколько строк?

Перо дрожит в руке. Я никогда никого ни о чём не просил, только приказывал, требовал. А сейчас... нужно просить.

Я выдыхаю и начинаю выводить буквы, стараясь, чтобы почерк не выдавал дрожи.

«Селеста.»

Одно имя. Оно заполняет собой всё пространство листа. Я смотрю на него, и сердце сжимается.

Продолжаю, почти на ощупь:

«Пожалуйста. Приди в наш Сад. Завтра на рассвете.Я должен сказать тебе кое-что. Что-то очень важное. То, что должен был сказать тогда, но струсил. Если ты не придёшь сама... я приду за тобой сам. Я знаю, где ты. И мне всё равно на правила, на границы, на всё.Но я умоляю. Приди. Просто приди.»

Я хочу написать «солнышко». Слово вертится на языке, жжет губы, но не смею. Слишком много, слишком рано. Вместо этого я просто ставлю в конце одну черту - резкую, как клинок, и под ней - маленькую, почти невидимую точку, как будто ставлю точку в своей старой жизни.

Я не запечатываю письмо с моей печатью, просто складываю его втрое. Пусть это будет просто бумага. Послание не от Правителя Преисподней. От Каэля, только от него.

Зову самую бесшумную, самую верную тень из своей свиты.

- Отнеси. Туда. Ей в руки. Так, чтобы никто не видел. Если не сможешь в руки - положи туда, куда она обязательно посмотрит. На её камень в Саду. Исчезни.

Тень берет письмо, и бумага на мгновение чернеет, слившись с ней, а затем они растворяются вместе.

Я остаюсь сидеть в темноте, глядя на пустой стол. Теперь остается только ждать и надеяться. Хотя я давно разучился делать это. Всё, что у меня есть, - это железная воля и эта новая, всепоглощающая правда внутри: Селеста будет моей. Или не будет ничего.

Блять... Я не совсем сумасшедший, но, черт возьми, я одержим...

***

Помощник входит бесшумно, но в его обычно бесстрастных глазах горит непривычный огонь - смесь страха и торжества. Он замирает перед пустым креслом, за которым виднеется лишь огромное окно, залитое холодным, безличным светом.

- Господин, - его голос чуть громче шёпота, но режет тишину, как нож. - Я нашёл причину. Точную, неоспоримую. Ту, что даст нам все права по Закону.

В глубине комнаты, в месте, где сходятся тени от высоких стеллажей, что-то шевелется. Из мрака проступает фигура. Сначала видны очертания огромных, идеально сложенных крыльев, чьи перья отливали холодным, металлическим блеском, будто выкованы из лунного серебра. Затем проявляется высокий стан в безупречных белых одеждах, лишённых каких-либо украшений, кроме одной тонкой, золотой застёжки на уровне сердца. И наконец - лицо.

Архангел Ханиэль.

Его черты были бы прекрасны, будь они не так безжизненны. Ровные, словно высеченные из мрамора, лишённые морщин или эмоций. Светлые, почти белые волосы были коротко острижены, открывая высокий, ясный лоб, но главное - глаза. Цвета зимнего неба, ясные, пронзительные и абсолютно пустые. В них нет ни гнева, ни радости, ни любопытства, только бездонная, леденящая ясность. Он - воплощение закона, лишённого всего человеческого.

- Говори, - произносит Ханиэль. Его голосровный, тихий, но каждый слог отдается в костях, как удар хрустального колокола.

Помощник делает шаг вперёд, подавая тонкий свиток.

- Она была замечена. Неоднократно. На самой границе. Встречалась с... - он делает паузу, чтобы произнести следующее с должным весом, - с самим Королём Ада. С Каэлем. Есть свидетельства их... общения.

Слово «общение» повисает в воздухе, наполненное всем непроизнесённым: изменой, предательством, осквернением.

Ханиэль медленно протягивает руку. Его пальцы, длинные и безупречно чистые, берут свиток. Он не разворачивает его, просто держит. Его ледяные глаза сужаются на долю секунды - единственный признак работы мысли.

- С Каэлем, - повторяет он. Имя Падшего Правителя на его устах звучит не как проклятие, а как констатация факта. - Интересно. Предательство расы и союза с извечным врагом. Связь, порочащая саму суть ангельской природы.

Он кладет свиток на стол.

- Это более чем достаточно. Это не просто причина. Это железное основание. По всем канонам.

Теперь в его пустых глазах вспыхивает холодный, расчётливый свет. Не злобы, а планирования.

- Ты хорошо сработал. Никто не должен узнать о её глазах. Теперь слушай наш план...