Стена и Трещина

Селеста

Я сижу перед зеркалом и смотрю на себя, на свое пустое, ровное лицо. В голове лишь одно.

Я сделала то, что должна была.

Больше не ходила в Сад на рассвете, теперь я приходила туда днём, когда солнце было высоко и безжалостно, и свет не оставлял места теням. Работала быстро, молча. Поливала, полола, рыхлила землю. Руки делали своё дело, а голова была пустой. Нет, не пустой. В ней крутилась одна фраза, как заевшая пластинка.

«Ты не нужна мне. Ты сама все выдумала»

Иногда я останавливалась, сжимая в пальцах горсть земли, и пыталась понять. Выдумала? Я? Что именно? Теплоту его взгляда, когда он слушал мои глупые истории о семенах? Напряжение в воздухе, когда он подошёл так близко? Слово «храбрая», сказанное без насмешки? Всё это – плод моего воображения? Одинокого ангела, который сошел с ума от скуки?

Возможно, очень возможно. Ведь он – Король, а я – никто. Ангел с плохой родословной. Какая у нас могла быть общая почва, кроме куска земли на краю света?

Жизнь вернулась в свою колею. Ту самую, по которой я катилась до него. Белые коридоры, свитки, пустые улыбки. Только теперь эта колея кажется глубже, как будто я проваливаюсь в неё всё ниже. Раньше в ней была тихая злость, теперь – просто усталость. Даже мысли о матери, о тайне её гибели, отступили куда-то, придавленные этой тяжестью.

Я возвращаюсь в реальность от уверенного стука, разносящегося по всей комнате, и через зеркало вижу, как за моей спиной открывается дверь. Ариэль. Конечно, а кого ещё я ожидала увидеть? Каэля? Глупость.

– Что-то ты похожа на выжатый лимон, сестрица, – говорит она, прислонившись к косяку. В её голосе нет ни капли настоящей заботы, только любопытство хищницы, учуявшей слабину. – Не дай бог, заболела? Или, может, твои… ботанические эксперименты не задались?

Я даже не оборачиваюсь.

– Всё в порядке, сестра. Просто устала.

Она молчит, изучая меня, а затем фыркает.

– Смотри, не впади в уныние. Это же первый шаг к падению. Мать твоя, помнится, тоже начала с тоски.

Удар точен, как всегда. Раньше он пронзал меня насквозь, сейчас я лишь чувствую тупой укол где-то далеко, будто это происходит не со мной.

– Я не мать, – тихо отвечаю я, все так же не глядя на нее

– Надеюсь, – бросает Ариэль на прощание и уходит, оставив после себя запах дорогих благовоний и лёгкий холодок.

Её слова не ранят, ничего уже не ранит. В этом и есть самый страшный итог. Каэль забрал с собой не только себя. Он забрал мою способность чувствовать, даже боль, даже злость на Ариэль. Осталась только эта ровная, серая пустота, в которой живут его слова: «Между нами ничего не было».

Иногда ночью я просыпаюсь и подхожу к маленькому окошку. Туман на границе всё такой же густой и безликий. Я больше не жду, что в нём что-то шевельнётся, я просто смотрю и думаю, что, может, он и прав. Может, и правда ничего не было, а то, что я чувствовала и чувствую – тревожное биение сердца, желание спорить, эту странную ломоту в груди – всего лишь болезнь. Одиночество, принявшее облик первого, кто обратил на меня настоящее внимание.

Я также поливаю свои цветы. Они растут, но я больше не разговариваю с ними.

Каэль

Я сижу все в том же зале, на том же подоконнике, смотря в ночную мглу.

Дни снова обрели свой стальной, предсказуемый ритм. Ранние подъёмы, донесения командиров легионов, инспекция арсеналов, суды над провинившимися лордами Бездны. Я погрузился в рутину власти с таким рвением, будто от этого зависит само существование Преисподней. И это работало. Пока я был в движении, пока вокруг кипела деятельность, в голове царил ясный, холодный порядок.

Но наступали моменты затишья. Когда маршалы, доложив, расходились, когда приговор произнесён, и осуждённого уводят, когда я оставался один здесь, и только моя тень шевелилась на полу, будто скучая.

И тогда – проклятье! – в эту тишину прокрадывались они, как и сейчас. Мысли. Не мои. Чужие, навязчивые, как запах гнили.

Интересно, полила ли она тот хрупкий росток у забора...

Чёрт! Я встряхиваю головой, словно отгоняя мошкару. При чём тут её росток? Мои сады – это пламенеющие гееннарские озёра, а не клочок земли с сорняками!

В такие моменты я вызывал следующего просителя, повышал голос, выносил суровые решения, пытаясь заглушить этот внутренний шёпот.

Вечерами, во время ужина, когда виночерпий наливал в кубок густое, как кровь, вино, взгляд невольно падал на пустую каменную плиту напротив. В голове возникал образ, как Селеста сидит там, сгорбившись, неловко держа чужой для неё бокал, и говорит что-то язвительное про «пышность демонического быта».

Она бы точно съязвила...

– Долой! – Я швырял кубок в стену. Хрусталь разлетался вдребезги, вино растекалось кровавой лужей. Придворные замирали в ужасе. – Убрать это! И чтобы больше никто не смел прерывать мои размышления!

Я был зол. На них, на себя, на неё – за то, что её образ влезал туда, куда его не звали. Я увеличил нагрузку на тренировках, сражаясь с манекенами до седьмого пота, пока мышцы не горели огнём, а разум не становился пустым от усталости. Это помогало, ненадолго.

Но ночью... Ночью защиты падали. В полной темноте, когда даже тень замирала, всплывала картинка: её глаза, широко распахнутые, в момент, когда я сказал последние слова. В них не было слёз, была пустыня. Такая же мёртвая, как мои Пустоши. И от этого воспоминания в груди возникала тупая, ноющая боль. Совсем не похожая на боль от раны.

Мне так плохо без неё...

– Вру! – шиплю я, вскакивая с подоконника. – Мне не плохо! Мне... не хватает развлечения. Да, всего лишь. Она была диковинкой. Как экзотический зверёк. Теперь зверёк убежал, и я к этому быстро привыкну.

Я привыкну. Обязательно. Просто нужно время, ещё больше дел, ещё больше гнева, ещё больше этой великой, бессмысленной машины войны и власти, которой я управляю.

Я заставлял себя думать о планах, об укреплении границ, о новых кампаниях, но сам краем сознания отмечал, сколько дней прошло с той ссоры. Будто веду какой-то дурацкий внутренний отсчёт. Черт...

И снова, и снова, когда мысль о ней пытается оформиться во что-то тёплое и признательное, я душу её на корню ледяным сквозняком собственного отрицания.

Плевать. Совершенно плевать.

Это мой новый девиз. И я повторяю его, как заклинание, каждый раз, когда в тишине начинает звенеть её имя.

***

Воздух наполнен запахом ладана и старого, дорогого дерева. За огромным столом из светящегося мрамора сидит фигура, чьи черты скрыты в полумраке, лишь очертания могущественных, идеально сложенных крыльев и легкий нимб холодного света вокруг головы. Перед силуэтом, почтительно склонившись, стоит помощник в простых белых одеждах.

Голос звучит ровно, без эмоций, как струна, натянутая до предела. Он заполняет комнату, не оставляя места для возражений.

– Девчонку нужно убрать. Тихо. – произносит он. – Если правда выйдет наружу, все рухнет. Все, что мы строили. Понимаешь?

Его помощник, стоявший напротив, молчит.

– Но просто так взять и устранить её нельзя, – продолжает мужчина. – Нужна причина. Веская. По закону. А с этим пока проблема. Она не нарушает правил. Ведёт себя тихо. Просто… не такая, как все.

Он немного молчит, глядя в пустоту перед собой.

– Поэтому придётся подождать. Или… помочь причине появиться. Следи за ней. Вдруг она сделает что-то не то. Пойдёт не туда. Скажет лишнее. Нам нужно лишь дождаться её ошибки. А если ошибка не случится сама… – он не заканчивает, но в тишине повисает его мысль, ясная и холодная.

– Значит, просто ждать? – уточняет помощник.

Мужчина за столом медленно качает головой.

– Ждать и смотреть. Очень внимательно. А пока… над этим надо подумать. Как всё сделать чисто. Чтобы никто и не заподозрил, что это была не её случайная оплошность. Чтобы все решили, что она сама во всём виновата...