Свет и Осколки

Селеста

Только на третий день тишины я понимаю.

Понимаю не умом, с телом. Словно кто-то выключил солнце, и всё вокруг, даже мой Сад, погрузился в монохромное, безжизненное состояние.

Первые два дня я объясняла это себе: у него дела. Трон, легионы, интриги. Король Преисподней не может ежедневно навещать ангела на краю мира. Я даже злилась на саму себя, за это томительное ожидание, за то, что бросала взгляды на старое дерево при каждом шелесте листьев.

Но на третий день, когда я, как обычно, прихожу после утренних записей и сажусь на свой обычный камень у грядки с чертополохом, тишина наваливается на меня с новой, окончательной силой.

Я вспоминаю последний уход Каэля. Резкий, почти беглый, словно от огня, словно от меня.

И тут...все складывается, как удар по стеклу. Он не просто задерживается. Он избегает.

Это осознание приходит не со страхом, а с леденящей, тошнотворной ясностью. Я оглядываю Сад - наш Сад, место наших словесных дуэлей, где камень хранит отпечаток его сапога, а воздух неделю назад ещё дрожал от энергии его присутствия. Теперь это просто клочок земли. Заброшенный, покинутый.

Я протягиваю руку и касаюсь стебля того самого цветка, который Каэль велел мне поливать. «Смотри не забудь». Росток, живой и хрупкий, тянется к свету, а его создатель исчез.

Именно в этот миг, под пальцами, ощущающими пульсацию жизни в растении, на фоне мёртвой тишины отсутствия мужчины, во мне что-то ломается. Это не печаль, это откровение, горькое и ясное: его не будет. Он принял решение, он отступил, испугавшись той искры, что промелькнула между нами, либо же я была просто мимолётным развлечением. Не знаю. Теперь я уже ничего не знаю. И эта тишина - не пауза, а приговор.

Пустота, которая обрушивается вслед за этим открытием, физическая, как будто из груди вырывают не сердце, а целую вселенную звуков - скрежет его клинка, хриплый смех, даже эти колкие, насмешливые вопросы. Остается лишь плоский, беззвучный мир. Я понимаю, что не имею права чувствовать этого, ведь мы знакомы всего месяц, но я ничего не могу поделать со своим сердцем.

Я сижу, не двигаясь, пока солнце не начинает клониться к туманной границе, окрашивая небо в болезненные оттенки сирени и охры. И из этой пустоты, из этого леденящего молчания, медленно, как первый росток после зимы, пробивается единственная, всё поглощающая мысль:

Это не может так закончиться.

Он не может просто... уйти. Не после всего, не после того, как заставил меня чувствовать.

***

Я сижу на том камне до тех пор, пока холод не начинает просачиваться сквозь тонкую ткань платья и не начинает впиваться в кости. Сумерки спускаются, окрасив Сад в синие, беспросветные тона. Туман на границе сгущается, становится похож на стену.

Именно сейчас, глядя на эту стену, я решаю.

Решение приходит не как вспышка, а как тихое, неотвратимое смыкание капкана. Оно рождается не из отчаяния, а из ярости. Тихой, холодной, направленной вовнутрь. Ярости на саму себя, за то, что позволила ему стать воздухом. За то, что эти три дня пустоты были для меня пыткой, а для него, вероятно, всего лишь удобным отступлением.

Нет.

Он не получит такой лёгкой победы, не получит права вломиться в мой единственный настоящий мир, разворотить его до основания своим вниманием, своей насмешкой, своим... взглядом... а потом просто уйти, как будто ничего и не было. Как будто я - просто декорация в его вечной, скучной драме власти.

Я поднимаюсь с камня. Ноги затекли, но я выпрямляюсь, чувствуя, как по позвоночнику проходит странная, стальная дрожь. Я подхожу к краю, к тому самому месту, где его тень обычно отделялась от других.

- Хорошо, Каэль, - шепчу я в наступающую ночь. Звук его имени на моих губах - вызов. - Ты хочешь играть в молчание? Ты думаешь, я позволю тебе просто стереть себя?

Он ошибается во мне. Он видел ангела, копающегося в грязи, и решил, что я слаба, что испугаюсь его отступления, что согнусь и вернусь в свою клетку, благодарная за то, что он «отпустил» меня.

Но он разбудил не ангела. Он разбудил ту, что годами хоронила свои вопросы в земле. Ту, чьи руки были в шрамах от шипов. Упрямую. Ту, что проростила жизнь на камне.

Мне нужно поговорить с ним. Не умолять, не искать объяснений. Потребовать. Потребовать ответа, посмотреть ему в глаза и увидеть там...что? Страх или презрение? Бегство или расчёт? Я должна знать, потому что эта неопределённость, это подвешенное состояние между «было» и «не было» - оно хуже любого приговора.

Я поворачиваюсь и твёрдыми шагами иду прочь из Сада. В голове, чётко и ясно, как приказ, звучит план. Завтра. После утренней службы, я не пойду в Архив, я пойду туда. К границе. Не ждать, а искать, кричать в туман, если понадобится. Найти лазейку, тропу, слабое место - то самое, через которое он приходил.

Он хочет тишины? Он её получит. Лицом к лицу, чтобы каждое его насмешливое слово, каждый отточенный сарказм я могла поймать и бросить обратно. Чтобы он понял, я - не цветок, который можно полить и забыть. Я - чертополох. И если уж он вцепился в его реальность, то я буду держаться до конца, раня всеми своими шипами.

Решение - твёрдое, как камень под ногами. И от него становится легче дышать. Пустота внутри сжимается, превращается в холодный, острый кристалл решимости. Я иду по темнеющим небесным дорожкам, и моя тень, падавшая впереди, кажется длиннее и увереннее, чем когда-либо. Он избегает меня. Что ж, теперь это будет его ошибкой, потому что я больше не буду ждать. Я буду искать. И я найду.

Каэль

Я стою у самой границы, в том месте, где туман гуще и холоднее, пытаясь поймать хоть отголосок её запаха - мяты и тёплой земли. Бесполезное, идиотское занятие. Три дня я делал это, три дня я боролся с собой, как с последним упрямым врагом, который оказался в моей же голове.

Я пытаюсь убедить себя в том, что она лишь развлечение. У меня почти получается. Почти. Но вдруг...я слышу шаги Селесты. Не робкие, не осторожные, а твёрдые и решительные. И её голос, не звонкий, а низкий, полный той самой упрямой силы, что заставила меня взглянуть на неё впервые.

- Каэль! - зовёт она.

Не «эй» и не «падший». Каэль. Мое имя на её устах звучит как обвинение и вызов одновременно.

- Я знаю, ты здесь. Выйди. Или я войду в этот туман и буду искать тебя, пока не найду.

Глупая, безумная, самоубийственная. И... чертовски храбрая. Я не выдерживаю, слишком скучал. Моя тень, не слушаясь разума, рвется вперёд, сгустившись в привычную форму рядом с ней, а затем выхожу и я, из мрака, стараясь, чтобы на лице была лишь холодная отстранённость.

- Какое навязчивое поведение, ангелочек, - процеживаю я, скрестив руки на груди. - Разве тебя не учили, что преследование - дурной тон?

Селеста не отступает. Её глаза, цвета утреннего тумана, смотрят прямо на меня, без страха.

- Почему ты избегаешь меня?

Прямо в лоб, как удар тупым предметом. Я фыркаю, делая вид, что это смешно.

- Избегаю? Мне просто стало скучно наблюдать за твоим копошением в грязи. Новизна прошла.

- Врешь, - отрезает она. - После того дня... ты просто исчез. Почему?

«После того дня». Тот день, когда я чуть не... Я чувствую, как по спине пробегает холодок. Нужно уйти от этой темы и от неё.

- Ничего не было «после того дня». Ты что-то себе придумала. Слишком много времени одна в этом своём садике.

Она шагает ближе. Так близко, что я чувствую исходящий от неё холодок мяты и тепло её дыхания.

- Я ничего не придумываю. Ты смотрел на меня так, будто... будто хотел запомнить. А потом испугался. Чего ты испугался, Каэль? Себя? Или меня?

Селеста бьет в самую точку. В ту самую рану, которую я пытаюсь залить сталью и цинизмом. Гнев, внезапный и яростный, вспыхивает во мне - гнев на неё за то, что видит, и на себя за то, что дал увидеть.

- Замолчи! - мой голос звучит резче, чем я планирую. - Ты ничего не понимаешь! Ты просто... проект. Забавное отклонение. Игрушка, которая заговорила. А теперь игрушка надоела.

Я вижу, как её лицо белеет, но она не плачет. Её глаза становятся похожи на два осколка льда.

- Игрушка, - повторяет она без выражения.

Нет. Ты никогда не была игрушкой, но произношу я совершенно другое.

- Да! - выпаливаю я, уже не контролируя слова, желая ранить, оттолкнуть, убить эту опасную связь раз и навсегда. - Ты не нужна мне! Ты сама всё выдумала в своей ангельской, наивной голове. Между нами не было и нет ничего. Ничего, кроме твоего глупого воображения!

Последние слова повисают в воздухе, отравленные, ядовитые. Я почти верю в них сам.

Селеста замирает. Кажется, она даже не дышит, потом она медленно, очень медленно кивает. Её лицо абсолютно пустое. Та самая маска, которую она, должно быть, носит в Раю.

- Ясно, - говорит она ровным, бесцветным голосом. - Прости за беспокойство.

Она разворачивается и идет прочь. Не бежит, не оглядывается. Просто уходит, с прямой спиной, шаг за шагом растворяясь в предрассветной мгле своего Сада. И тогда я понимаю, что натворил.

Я остаюсь стоять, сжав кулаки так, что ногти впиваются в ладони. В груди бушует адское пламя - злости, отчаяния, ненависти. Не на нее. На себя. С резким, звериным рыком я разворачиваюсь и со всей силы ударяю кулаком по выступу чёрной скалы на границе. Камень трескается, костяшки отзываются тупой болью, но она не заглушает другую, глубоко внутри.

- Ну и к чёрту! - кричу, обращаясь к пустоте, к туману, к ней. - Мне плевать на неё! На её глаза, на её глупые цветы, на этот её... свет! Плевать!

Но внутри, под этим рёвом, глубже любых ран, остается саднящее, невыносимое чувство. И образ. Образ её глаз в тот миг, когда она сказала «ясно». В них не было слёз, не было упрёка. Там была... пустота. Та самая пустота, которую я знаю лучше всего, пустота окончательного понимания. И это в тысячу раз хуже.

Я отшатываюсь от скалы, стиснув зубы, и растворяюсь в тени, пытаясь убежать от этого взгляда, который теперь будет преследовать меня везде. Но я уже знаю - это бесполезно. Я выиграл эту ссору. И проиграл всё.