Том 1 Глава 9:Луч Рая и Чума (3)

Купол света дрогнул и начал медленно истончаться, словно его растягивали изнутри невидимые когти. Золотое сияние поблекло, стало прозрачным, и сквозь него проступили очертания мира, изуродованного чумой: треснувшая мостовая, вздыбленные, почерневшие стены, клубы серо-зелёного тумана, в котором угадывались тени страдающих форм. Воздух снаружи был пропитан сладковато-гнилым запахом разложения и железным привкусом крови.

Би’Ларо стоял, неподвижный, как изваяние апокалипсиса. Его натянутая тетива пульсировала, словно живая жила, а стрела, сотканная из концентрированной скверны, разрасталась, обретая очертания копья, вокруг которого кружили тёмные силуэты, похожие на искривлённые души. Они тянулись к свету купола, оставляя в нём тёмные прожоги, как следы от сигарет на пергаменте.Уильям сделал шаг вперёд. Его пальцы побелели, сжимая связку, в которой переплелись фитили, бутылки и узлы верёвок. Вода внутри стекла сияла, будто в ней плескалось пойманное солнце. Этот свет был не слепящим, а глубоким, тёплым, как утреннее небо после долгой ночи.

— Сейчас, — прошептал он.Ларри кивнул. Его губы беззвучно шевелились, повторяя древние слова, не на латыни и не на языке мёртвых, а на том, который существовал ещё до разделения народов и времён — языке чистого намерения. Метка на ладони разгорелась, и из неё вырвался столб света, пронизывая связку, проникая в воду, в порох, в сам воздух вокруг, словно переписывая их сущность.

Купол раскрылся.

В тот же миг Би’Ларо отпустил тетиву.

Стрела сорвалась вперёд, и пространство взвыло, как разрываемая ткань. Она несла в себе не просто болезнь, а сам принцип распада, закон, по которому всё сложное должно разлагаться на простое, всё живое — возвращаться в гниль.

Уильям бросил связку.

Два снаряда встретились в воздухе.На мгновение мир замер. Звук исчез. Цвета поблекли. Даже тени остановились, будто их прибили к месту.А потом вспыхнул свет.

Не взрыв — откровение.Бело-золотая сфера развернулась, как цветок, раскрывающийся навстречу солнцу. Волна чистоты, насыщенной верой, водой, светом и человеческим отчаянием, ударила в стрелу чумы. Та затрещала, покрылась сетью сияющих трещин, и внутри неё закричали пойманные души, уже не от боли, а от освобождения.

Сила столкновения отбросила Ларри, Майка и Уильяма назад. Они рухнули на камни, оглушённые, ослеплённые, чувствуя, как по коже проходит дрожь, будто через них пропустили ток.

В центре вспышки фигура Би’Ларо пошатнулась.

Впервые.Его доспехи потускнели, словно покрылись инеем. По чёрному металлу поползли тонкие золотые жилы, как трещины в обсидиане, заполненные светом. Костяные всадники вокруг завыли, и их кони встали на дыбы, осыпаясь хлопьями пепла.

— Lux… contaminans… — прорычал он, и в его голосе впервые прозвучала не только ярость, но и удивление. — (Свет… заражающий…)

Взрывная волна света прокатилась по чумному кольцу, и там, где она проходила, язвы на земле стягивались, туман редел, а гнилостные испарения обращались в пар, словно мир на миг вспомнил, каким он был до скверны.Ларри поднялся на колени. В ушах звенело, перед глазами плавали пятна, но он видел: Би’Ларо больше не был неуязвим. Его сущность дала трещину.

— Сейчас… — прошептал он. — Пока свет внутри него ещё жив.

Майк, шатаясь, поднялся и навёл револьвер, хотя понимал: пули здесь ничего не решат. Это было уже не сражение оружия. Это была борьба принципов.

Би’Ларо выпрямился. Он медленно вытащил меч из воздуха, словно извлекал его из собственной тени. Золотые трещины на лезвии вспыхнули и тут же начали затягиваться чёрной скверной.

— Даже заражённый, свет станет частью чумы, — прогремел он. — Omnis lux tandem putrescit. (Всякий свет в конце концов гниёт.)

Но в этих словах уже не было прежней абсолютной уверенности.Небо над ними разорвалось новым громом. Облака закрутились в воронку, в центре которой мерцал тусклый, болезненный диск, похожий на мёртвое солнце. Из него на землю начали опускаться нити тьмы, связывая пространство, словно паутина.

Ларри понял: Всадник Чумы призывает не просто силу, а источник.

— Он тянет мощь извне, — выдохнул он. — Если он успеет… город не выдержит.Уильям посмотрел на разрушенные улицы, на дым, на далёкие, ещё живые огни окон.

— Значит, у нас есть один шанс. Пока он ранен. Пока в нём есть наш свет.Ларри медленно поднялся, опираясь на посох. Метка на ладони горела неровно, как свеча на ветру, но ещё не гасла.

— Тогда мы не будем ждать, — сказал он. — Мы пойдём к нему.

И они шагнули вперёд, навстречу существу, в котором сошлись болезнь, смерть и страх веков.

Они сделали всего несколько шагов, когда земля под ногами задрожала. Не от удара и не от взрыва — от движения, словно в глубине проснулся гигантский улей. Из трещин в брусчатке, из провалов подвалов, из тёмных проломов в стенах полезли тени. Сначала бесформенные, как сгустки дыма, затем обретавшие очертания: перекрученные тела, лишённые глаз, с раззявленными ртами, из которых вырывался сиплый, хоровой стон. Би’Ларо медленно опустил меч, и золотые трещины на его доспехах вспыхнули зловещим светом, как раны, в которые втерли соль.

— “Non solus sum, sacerdos,” — произнёс он глухо.(«Я не один, священник.»)

— “Pestis numquam sola venit.”(«Чума никогда не приходит в одиночку.»)

Из тумана выступили первые фигуры — мёртвые в остатках городской одежды, солдаты, медсёстры, дети, старики. Их кожа была серой, покрытой язвами, из которых сочилась тёмная влага. Они шли, спотыкаясь, но не останавливаясь, ведомые одной волей. За ними, как вторая волна, поднимались существа более древние: скелеты в ржавых латах, тени с крыльями, сгорбленные силуэты с длинными когтями, царапающими камень.

— Орда… — выдохнул Майк. — Он поднял всех, кого забрала болезнь. И тех, кто умер задолго до неё.

Ларри почувствовал, как воздух снова тяжелеет. Не просто от скверны — от множества присутствий, от тысяч угасающих, искажённых искр жизни, сплетённых в один поток.

— Это не армия, — сказал он. — Это… процесс. Как гниение, доведённое до формы.

Уильям поднял оружие, но понимал: против такого числа пули — лишь жест отчаяния. Свет в его взгляде стал жёстким, как закалённая сталь.

— Значит, до него нам не добраться, — сказал он. — Сначала придётся пройти через них.Орда ринулась вперёд.

Крики, рёв, хлопанье крыльев, стук костей о камень слились в один оглушительный шум. Первая волна ударила, как прибой. Ларри вскинул посох, и из него вырвалась дуга света, сжигая десятки тел, обращая их в пепел и пар. Но на их место тут же хлынули новые.

Майк стрелял, не целясь в головы, а в саму массу, каждый выстрел сопровождался вспышкой освящённого огня. Уильям прикрывал его, отбрасывая тварей ударами приклада, отступая шаг за шагом.

Би’Ларо наблюдал. Он больше не спешил. Его раны медленно затягивались, втягивая в себя остатки золотого света, словно яд, который организм учится перерабатывать.

— “Lux in carne mundi mergitur,” — произнёс он.(«Свет тонет в плоти мира.»)

— “Cum putredine et metu miscebitur, et meus erit.”(«Он смешается с гноем и страхом — и станет моим.»)

Орда сомкнулась плотнее. Костяные всадники двинулись по краям, направляя поток, как пастухи направляют стадо. Кольцо сжималось снова, но теперь оно было живым.

Ларри почувствовал усталость, тяжёлую, как свинец. Свет в нём ещё горел, но каждый новый выброс силы давался с болью, словно он рвал собственное сердце на части.

— Мы не прорвёмся так, — сказал он сквозь зубы. — Их слишком много.Уильям взглянул на него.

— Тогда… — начал он и замолчал, понимая, к чему ведёт мысль.

— Тогда нужно не убивать их, — продолжил Ларри. — Нужно… освободить.

Он закрыл глаза и позволил метке разгореться не как оружию, а как маяку. Свет стал мягче, глубже, разлился волнами, касаясь орды. И там, где он проходил, лица мёртвых на миг менялись: в них проступало удивление, боль, а потом — покой.

Некоторые падали, рассыпаясь прахом не от разрушения, а от завершённости.Би’Ларо взревел, и его голос перекрыл вой тысяч глоток.

— “Messis mea eripitur!”(«Ты отнимаешь у меня жатву!»)

Орда заколебалась. Не остановилась — но её движение стало неровным, будто в ней возникли пустоты, провалы, где скверна теряла власть.

Ларри сделал шаг вперёд, потом ещё один, прокладывая дорогу не огнём, а светом покоя. За ним шли Уильям и Майк, прикрывая, отталкивая тех, кто ещё сопротивлялся.

Между ними и Би’Ларо всё ещё стояли десятки, сотни нечестивых тел. Но теперь в этой массе появлялись разрывы.

— Вот он, — сказал Уильям. — Наш коридор.

Всадник Чумы поднял меч. Его глаза пылали.

— “Etiam si ad me perveneritis… sero erit,” — произнёс он.(«Даже если вы дойдёте до меня… будет поздно.»)

— “Processus iam coepit.”(«Процесс уже запущен.»)

Но в его голосе снова прозвучало то, чего не было раньше.

Спешка.