Глава 19. Корни

Мию разбудил непривычный аромат чего-то зелёного, свежего и влажного. Казалось, будто кто-то растёр между пальцами охапку душистых трав и поднёс к самому её лицу. Она открыла глаза, и её взгляду предстал потолок из густо переплетённых листьев, сквозь которые пробивались тонкие, золотые, словно пряжа, солнечные лучи. Память постепенно возвращалась: она в лесу, в хижине Тигнари, в далёком Сумеру.

Она села на постели, с облегчением отмечая, что тело болит уже не так сильно. Ледяные горы остались позади, и мышцы, измученные тремя долгими днями в седле на промёрзлых тропах, наконец-то начали оттаивать вместе с воспоминаниями о пронизывающем холоде. Соседняя ширма была отодвинута, а постель Дилюка – пуста, с аккуратно сложенным одеялом. Разумеется, он встал раньше неё, как делал это всегда.

Мия неспешно оделась, внимательно натянула сапоги, дважды проверив со сна, не перепутала ли левый с правым, расчесала волосы гребнем с резными виноградными лозами и шагнула за порог хижины.

Утро в лесу Авидья совершенно не походило ни на одно из тех, что Мия встречала раньше. В нём не было мондштадтской ветреной прозрачности или каменного величия рассветов Ли Юэ. Здесь всё дышало зеленью: зелёный свет, зелёный воздух, густые зелёные тени. Кроны могучих деревьев плотно смыкались над головой, и солнце пробивалось сквозь листву лишь неровными пятнами, оседая на влажном мху и раскидистых папоротниках мозаикой из золота и изумрудов. Воздух был тёплым, напоённым влагой и густыми ароматами сырой земли, цветов и грибов.

У погасшего костра сидел Дилюк, методично затачивая меч. Точильный камень скользил по лезвию мерно и привычно, издавая тихий, ритмичный звук, напоминающий тиканье часов. Тем временем Тигнари стоял у походного стола, прокладывая маршрут по развёрнутой карте. Его чуткие лисьи уши то и дело подрагивали, словно локаторы улавливая каждый шорох живого леса. Однако внимание Мии привлекло другое: на плече лесного стража сидел крошечный гриб. Этот зелёный живой комочек с блестящими глазками-бусинками, казалось, изучал карту столь же внимательно, как и его хозяин.

Мия озадаченно уставилась на это чудо.

– Это... это настоящий живой гриб? – неверяще спросила она.

– Это Дендро слайм, – спокойно ответил Тигнари, даже не оторвав взгляда от пергамента. – Совсем маленький детёныш. Я нашёл его израненным около четырёх месяцев назад и выходил. Теперь он искренне считает меня своей матерью. Его зовут Дуру.

– Ты правда назвал слайма Дуру?

– На старосумерском это означает «жёлудь». И попрошу не смеяться, он очень обидчивый.

Услышав своё имя, Дуру посмотрел на Мию огромными глазками-бусинками и издал тонкий писк. Звук оказался настолько нелепым и трогательным, что девушка не выдержала и всё-таки рассмеялась.

– Я же просил не смеяться, – нахмурился Тигнари, но его уши нервно дёрнулись, а их кончики, как успела заметить Мия, слегка порозовели. Суровый лесничий явно смущался из-за своей привязанности к слайму.

– Прости меня, Дуру, – Мия ласково улыбнулась и присела, чтобы оказаться на одном уровне с грибочком. – Ты очень красивый. Наверное, самый красивый слайм из всех, кого я когда-либо видела.

Дуру снова пискнул и робко спрятался за пушистым ухом Тигнари.

– Он просто застенчивый, – пояснил страж. – Не принимай на свой счёт, он так ведёт себя со всеми незнакомцами.

Дилюк прервал своё занятие и молча понаблюдал за этой сценой: сначала за Мией, ворковавшей со слаймом, как с малым ребёнком, затем за Тигнари, который стоял с грибом на плече с таким невозмутимым видом, будто в этом не было ничего необычного. Наконец взгляд алых глаз снова вернулся к Мие. Едва заметно покачав головой, Дилюк вновь принялся за точку меча.

– Пора завтракать, – объявил Тигнари, отвлекаясь от карт. – Сегодня у нас каша из местных злаков с мёдом и лесными ягодами. Ешьте быстрее, мы выходим ровно через час.

Угощение оказалось густым и сладковатым, а кусочки фиолетовых ягод лопались на языке приятным кисло-сладким соком. Мия с аппетитом уплела две порции и уже потянулась за третьей, но Тигнари решительно отодвинул котелок в сторону.

– Переедать перед спуском в руины – крайне скверная затея, – предупредил он. – Там высока вероятность тошноты из-за ядовитых спор, так что лучше, чтобы желудку было нечем отвечать на отравление.

– Из-за спор?

– Я упоминал об этом вчера. Грибы, растущие вокруг древних руин, выделяют галлюциногенные споры. Одних от них просто тошнит, других преследуют жуткие видения, а третьим достаётся и то, и другое сразу. У меня, конечно, есть противоядие, но оно действует гораздо эффективнее на полупустой желудок.

– Какой же ты обнадёживающий проводник.

– Зато честный. В лесу враньё убивает куда быстрее, чем любые споры.

Мия перевела взгляд на Дилюка. Он ел молча, с абсолютно непроницаемым лицом, но она уже слишком хорошо изучила эту маску сосредоточенности, чтобы понимать: прямо сейчас он просчитывал варианты и морально готовился к предстоящим опасностям.

– Дилюк, – тихо позвала она.

Он поднял на неё глаза.

– Ты готов?

– Всегда, – ровным тоном ответил он.

В этом коротком слове крылась вся его суть: человек, приучивший себя быть готовым к любой катастрофе, потому что давным-давно перестал верить в то, что мир может быть добрым. Но рядом с ней он хотя бы пытался верить. И для Мии это стоило гораздо больше, чем любая, даже самая безупречная готовность к бою.

Они выступили ровно через час.

Тигнари шёл впереди, уверенно прокладывая путь сквозь густые заросли. Его движения были по-кошачьи текучими и совершенно бесшумными: он изящно огибал стволы деревьев, легко перешагивал через массивные корни и нырял под свисающие лианы с такой естественностью, будто лес сам расступался перед ним по собственной воле. Возможно, отчасти так оно и было. Как обладатель стихии Дендро, он был неотделим от природы; этот лес был его родным домом и его продолжением.

Дилюк следовал за ним вторым. Его шаги звучали тяжелее и громче, но в них чувствовалась непоколебимая уверенность. Он непрестанно и цепко сканировал взглядом окружающую чащу.

Мия шла последней и старалась не наступать на всё, на что можно было наступить. Корни, лужи, грибы, мох, жуков. Лес был полон вещей, которые так и новоровили попасть под ноги, и Мия, с её талантом спотыкаться на ровном месте, была для них идеальной жертвой.

– Левее, – говорил Тигнари, не оборачиваясь. – Там поганка. Если раздавишь, выделит облако, от которого будешь чихать неделю.

– Правее, – говорил через пять шагов. – Корень лазурной лианы. Он электрический. Ударит, как маленькая молния.

– Прямо и не дыши, – ещё через десять шагов. – Рой споровых мошек. Если вдохнёшь, они поселятся в лёгких и будут жужжать трое суток.

– Ты серьёзно? – Мия зажала нос рукой и прошла мимо облачка мелких мерцающих точек. – Жужжать? В лёгких?

– Совершенно серьёзно. Был случай два года назад. Один исследователь из Академии не послушал меня и вдохнул полной грудью. Жужжал, как пчелиный улей. Его было слышно за двадцать метров. Коллеги прозвали его «шмель». Он до сих пор на меня обижен.

Мия засмеялась, споткнулась о корень и врезалась в спину Дилюка.

– Ой.

Он обернулся. Посмотрел на неё сверху вниз.

– Смотри под ноги, – сказал он.

– Я смотрела. Но под ногами был корень.

– Корни всегда на одном месте. Ты – нет. Кто из вас должен уступить дорогу?

– Я ненавижу, когда ты прав.

– Привыкай. Я прав часто.

– Как-то нескромно это звучит.

– Зато честно.

Тигнари обернулся и посмотрел на них. Его уши дёрнулись.

– Вы всегда так разговариваете? – спросил он.

– Да, – сказала Мия.

– Нет, – отрезал Дилюк.

– Понятно, – Тигнари развернулся и пошёл дальше. Мия заметила, что его хвост (у него был хвост, пушистый, лисий, торчащий из-под плаща) вильнул из стороны в сторону, как будто он сдерживал смех.

***

Спустя два часа пути лес начал постепенно меняться. Деревья вокруг становились всё старше и исполински толще, а их гигантские корни вонзались в землю, словно узловатые пальцы древних великанов. Покрывавший стволы мох утратил привычную зелень, сменившись серебристым налётом, который таинственно мерцал в полумраке подлеска, напоминая застывшую изморозь. Сам воздух сделался густым и тяжёлым, наполнившись новым, первобытно-глубоким земляным запахом – дыханием чего-то невообразимо древнего и, несомненно, живого.

– Мы уже близко, – почти шёпотом произнёс Тигнари, словно сам лес властно требовал к себе уважения. – Это граница руин. Дальше начинается территория Ирминсуля.

Мия почувствовала, как таинственные линии на её левом запястье, хранившие молчание больше двух недель, внезапно пробудились. Они отозвались мягким, глубоким теплом, струящимся откуда-то изнутри, будто кто-то невидимый бережно взял её руку и согрел в своих ладонях.

– Он чувствует меня, – едва слышно прошептала девушка.

– Кто? – Дилюк насторожился.

– Ирминсуль. Линии на моей руке стали тёплыми. Он знает, что я здесь.

Тигнари обернулся и, бросив взгляд на её запястье, удивлённо расширил глаза.

– Серебряные линии... – заворожённо протянул он. – Альбедо упоминал о них в своих письмах, но я и представить не мог, как это выглядит на самом деле. Они удивительно красивые.

– Это просто шрамы, – возразила Мия, немного закатывая рукав, чтобы открыть три серебристые нити, мерцающие в лесной полутьме, точно тончайшая паутина в лунном свете.

– Шрамы тоже бывают красивыми, – мягко ответил лесной страж и, отвернувшись, скомандовал: – Идёмте. Руины находятся прямо за той каменной грядой.

Перевалив через невысокий гребень, путники замерли как вкопанные. Перед ними раскинулся Старый Храм. В своём воображении Мия рисовала типичные развалины: груды потрескавшегося камня, обломки рухнувших стен и поваленные колонны – именно ту картину, к которой она привыкла в игре, бегая по подобным локациям в поисках сундуков и решения головоломок.

Но реальность оказалась совершенно иной.

Древнее святилище не разрушилось от времени – оно буквально вросло в лес, став его неотделимой частью. Уцелевшие каменные стены, густо поросшие мхом и лианами, возвышались среди деревьев, словно исполинские зубы дракона, прорвавшие земную твердь. Колонны, плотно увитые плющом, всё ещё гордо удерживали своды арок, сквозь которые теперь беспрепятственно тянулись к небу мощные стволы. Полуразрушенные ступени вели вниз, во мрак подземелья, а прямо сквозь их каменную кладку пробивались толстые, извивающиеся, подобно змеям, узловатые корни.

Это были корни самого Ирминсуля.

Не какая-то поэтическая метафора или красивый образ, а самые настоящие отростки мирового древа. Они вздымались из глубин, пронизывали многовековой камень и туго оплетали величественные колонны. От их поверхности, излучавшей мягкое золотисто-зелёное свечение, исходило ощутимое тепло – живое и ритмично пульсирующее, напоминающее ровное дыхание погружённого в сон великана.

Замерев на краю обрыва перед руинами, Мия физически ощущала, как каждая клеточка её тела впадает в резонанс с этим волшебным светом. Линии на запястье пульсировали всё ярче, а сердце в груди отбивало ритм, идеально совпадающий с мерцанием древних корней. Воздух вокруг девушки мелко дрожал и искрился, словно марево над раскалённой полуденным солнцем дорогой.

– Он зовёт тебя, – с благоговением произнёс Тигнари. Его чуткие уши рефлекторно прижались к голове, выдавая звериную тревогу, хотя лицо оставалось подчёркнуто невозмутимым. – Мне никогда прежде не доводилось видеть, чтобы корни сияли настолько ярко. Обычно их свет тускл и едва различим. Но сейчас... Ирминсуль совершенно точно знает, что ты пришла.

– Я чувствую это, – Мия инстинктивно прижала ладонь к груди, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. – Он... он ждёт меня.

Дилюк встал рядом. Его рука легла ей на плечо – тяжёлая, тёплая, надёжная.

– Ты не обязана идти сейчас, – сказал он. – Мы можем подготовиться, подождать...

– Нет, – Мия покачала головой. – Если я подожду, я испугаюсь. Если я испугаюсь, я начну думать. Если начну думать, я найду тысячу причин не идти. Мне нужно идти сейчас. Пока храбрость не кончилась.

– Храбрость не кончается, – сказал Дилюк. – Она возобновляется. Каждый раз, когда ты делаешь шаг, несмотря на страх.

Мия посмотрела на него. Его лицо, освещённое золотисто-зелёным светом корней, казалось мягче, теплее. Тёмно-красные глаза смотрели на неё с выражением, которое она давно научилась читать без словаря.

Он боялся за неё. Боялся так, как боялся мало чего в своей жизни. Но не говорил. Потому что знал, что его страх – это оковы, которые могут удержать её.

– Я вернусь, – сказала она.

– Я знаю.

– Нет, ты не знаешь, – мягко возразила она. – Ты просто боишься, что я не вернусь. Я же вижу это. Но я вернусь, обещаю тебе.

Дилюк долго смотрел на неё, и в его глазах отражался пульсирующий свет древних корней. А затем он сделал то, чего не делал прежде никогда: подался вперёд и на одно короткое мгновение прикоснулся своим лбом к её лбу. Его кожа, горячая от внутренней энергии Пиро, встретилась с её кожей, остывшей от утренней прохлады, и в этот миг весь мир вокруг замер. Не остановился, а именно замер, словно сам лес почтительно затаил дыхание.

Мия закрыла глаза, физически ощущая его дыхание на своём лице и согревающий жар его тела. Пальцы Дилюка, лежавшие на её плече, сжались чуть крепче, но уже в следующую секунду он отстранился.

– Иди, – произнёс он непривычно хриплым голосом. – Когда ты выйдешь, я буду ждать здесь.

Она лишь молча кивнула, потому что внезапный спазм перехватил горло, не давая вымолвить ни слова. Обернувшись к руинам, Мия посмотрела на каменные ступени, уходящие во мрак навстречу золотисто-зелёному свечению, на переплетённые корни Ирминсуля, пульсирующие в такт биению огромного живого сердца, и сделала свой первый шаг.