Ч II

Ступени уводили глубоко под землю. Спускаясь, Мия невольно считала их: десять, двадцать, тридцать... На сороковой ступени дневной свет сверху окончательно померк, и единственным источником освещения осталось сияние корней, которые оплетали каменные стены, словно вздувшиеся кровеносные сосуды – золотисто-зелёные, тёплые и пульсирующие жизнью.

Окружающий воздух тоже неуловимо изменился: в нём не осталось ни лесной свежести, ни подземной сырости. Ему на смену пришло нечто совершенно иное. Казалось, Мия вдыхала не кислород, а потоки чистой энергии, которая проникала в лёгкие и плавно растекалась по телу, до краёв наполняя силой каждую клеточку.

Серебристые линии на её запястье разгорались всё сильнее. Это не приносило боли – они просто сияли, подобно крошечным звёздам, спрятанным прямо под кожей. Словно верный компас, они указывали путь, и Мия послушно следовала за ними, спускаясь всё ниже и ниже по ступеням, которые постепенно становились шире, ровнее и невообразимо древнее.

На шестидесятой ступени каменная лестница оборвалась, выводя девушку в колоссальное открытое пространство. Это был не просто зал или подземная пещера – масштаб этого места превосходил всё, что ей доводилось видеть в своей жизни.

Пустота простиралась вверх и вниз, вширь и вдаль, казалась абсолютно бесконечной, не имеющей ни стен, ни сводов. Корни Ирминсуля заполняли собой всё: одни были толстыми, как стволы вековых дубов, другие – тонкими и невесомыми, точно паутина. Они причудливо переплетались, разветвлялись, исчезали в непроглядной тьме и выныривали обратно. И каждый из этих корней излучал свет, ритмично пульсировал и дышал.

Но самым удивительным было то, что каждый корень густо усыпали листья – не зелёные и не золотые, а прозрачные, будто вылитые из тончайшего стекла. Всмотревшись в них, Мия осознала, что в каждом таком листе заключена чья-то жизнь, личная история и неповторимая судьба. Перед её глазами, словно кадры из старой киноплёнки, мелькали чужие воспоминания: моменты рождения, беззаботное детство, первые шаги и первые слова, первая неловкая любовь и первая горькая потеря. Это были тысячи листьев, миллионы судеб, сплетённые в единую, бесконечную летопись Тейвата.

Чувствуя себя невероятно крошечной и потерянной, Мия замерла на узком каменном выступе, не в силах отвести взгляд от мирового древа.

«Это Ирминсуль. Настоящий Ирминсуль, – пронеслось у неё в голове. – Я стою перед древом, которое хранит в себе знания обо всём сущем. Оно помнит каждую прожитую жизнь и каждую смерть, каждую искреннюю радость и невыносимую боль. Ему известно абсолютно всё за тысячи лет и миллионы воплощений. И при этом... оно не знает меня».

Вокруг царила абсолютная тишина, в которой даже собственное дыхание казалось Мие оглушительно громким.

А затем Ирминсуль заговорил. Древо общалось не словами и не звуками голоса, а чем-то гораздо более глубинным и первозданным. Это была мощная вибрация, волной прошедшая сквозь древний камень, пронзившая воздух и прокатившаяся по телу Мии от самых пят до макушки. Она несла в себе вопрос, не имеющий словесной оболочки, но обладающий кристально ясным смыслом:

«Кто ты?»

Это был тот же самый вопрос, что уже звучал в её снах, но сейчас, наяву, он ощущался несоизмеримо тяжелее, плотнее и реальнее.

– Мия, – выдохнула она дрожащим голосом. – Я Мия. Я пришла из другого мира.

Вибрация пронзила пространство во второй раз, давая понять, что древо не спрашивает её имя. Вопрос крылся гораздо глубже:

«Кто ты в самой своей сути?»

Мия закрыла глаза, погружаясь в себя.

«Кто я?» – мысленно повторила она. «Обычная семнадцатилетняя девушка, которая обожает компьютерные игры и звёзд с неба в учёбе не хватает. У меня есть ненавистные веснушки, вечная привычка всё ронять из рук и непослушные кудри, которые невозможно нормально расчесать. Я неловкая, тихая и до дрожи боюсь темноты, грозы, высоты... и своего будущего».

«Но в то же время именно я пела дракону, и он меня услышал. Я стояла лицом к лицу с магами Бездны и не отступила. Я варю кофе человеку, который совершенно не умеет говорить о своих чувствах, и научилась понимать его красноречивое молчание лучше любых слов. И ещё я преодолела ледяные горы, чтобы прийти сюда».

«Я – это просто я, не больше и не меньше. Никакая не героиня, не великая избранная и не кто-то особенный. Я всё та же Мия с россыпью веснушек, вечными синяками на коленях, кривым мизинцем и целым послужным списком из разбитых бокалов. Но я здесь. Я пришла сюда и не сбежала».

Незримая вибрация изменилась, сделавшись мягче и теплее, словно Ирминсуль услышал её искренний ответ и погрузился в раздумья. А затем последовал настоящий вопрос – уже не в виде энергетической волны, а в форме образа. Эта картинка вспыхнула перед закрытыми глазами с такой ослепительной яркостью, что Мия невольно вскрикнула.

Она увидела свою родную комнату: светящийся в полумраке монитор, чашку с давно остывшим чаем на столе, уютно оставленные у кровати тапочки и любимый плакат с Тоторо на стене. И сквозь этот домашний морок до неё донёсся звонкий мамин голос из кухни: «Мия, вставай, завтрак готов!»

Сразу за этим видением накатило другое. Винокурня «Рассвет», где бескрайние виноградники купаются в нежном утреннем свете. Добрая Аделинда с серебряным подносом в руках, Руди, лениво свернувшийся на подоконнике, и Дилюк, стоящий на крыльце – его красные волосы горели, как живое пламя на фоне сочной зелени.

Два разных мира. Два дома. Две совершенно разные жизни. И безмолвный приказ:

«Выбери».

Мия распахнула глаза. По её щекам уже текли горячие, неудержимые слёзы.

– Я не могу выбрать, – в отчаянии прошептала она. – Я не могу отказаться от мамы. Просто не могу. Она ведь там совсем одна, сходит с ума от неизвестности и не спит по ночам. Она...

Снова прошла вибрация – не злая и не давящая, а бесконечно терпеливая.

«Выбери».

– Я люблю оба мира! – закричала Мия в пустоту, срывая голос в этом бесконечном пространстве сплетённых корней и стеклянных листьев. – Я одинаково сильно люблю и маму, и Аделинду! Я люблю свой дом – и Мондштадт! Свою уютную комнату – и просторную винокурню! Почему я вообще обязана выбирать?! Почему нельзя просто любить и то, и другое?!

Ответом ей стала долгая и глубокая, словно дно океана, тишина. А затем Ирминсуль показал ей ещё одно видение.

Она увидела маму, одиноко стоящую у окна и с тоской смотрящую на пустую улицу. По её лицу катились слёзы. Мама крепко прижимала к груди старую школьную фотографию Мии – где она с забавными косичками и неловкой улыбкой – и едва слышно шептала: «Главное, чтобы ты была счастлива, родная. Где бы ты ни была сейчас... Главное – будь счастлива».

Ноги девушки подкосились, и она тяжело рухнула на колени, упираясь ладонями в холодный пол. Слёзы непрерывным потоком падали на древний камень и на корни, озарённые мягким золотым светом.

«Мама отпускает меня, – с пронзительной ясностью осознала Мия. – И делает это не потому, что разлюбила, а потому, что любит настолько сильно, что готова пожертвовать собой. Готова отпустить, лишь бы я была счастлива. Где бы я ни находилась».

«И я... я тоже отпускаю, – подумала она. – Я отпускаю не свою прежнюю жизнь, а свой страх. Тот гложущий страх, что, выбрав Тейват, я предам маму. Страх, что, став частью этого волшебного мира, я навсегда потеряю свой родной».

«Но ведь я ничего не теряю. Я повсюду ношу свой мир с собой: в самом сердце, в памяти. Мама – неотъемлемая часть меня самой, где бы я ни очутилась, и в какой бы из миров ни вписал меня сейчас Ирминсуль. Мой истинный выбор – это не выбор между двумя мирами. Это выбор быть собой. Быть цельной. Принять себя со всем, из чего я состою: с ветреным Мондштадтом и маминой заботой; опекой Аделинды, плакатом Тоторо и котом Руди. С пугающими школьными экзаменами и настоящим кинжалом на поясе; с позорной тройкой по физкультуре и той самой песней, что успокоила дракона».

«Я – это всё вместе взятое. И я выбираю всё».

Мия решительно подняла голову.

– Я выбираю быть здесь, – произнесла она вслух. Её голос звучал ровно и абсолютно спокойно. Пожалуй, впервые за всё то время, что Мия находилась в Тейвате, внутри неё не было ни малейшей дрожи. – Я выбираю этот мир. И не потому, что трусливо отказываюсь от прежнего, а потому, что этот мир по-настоящему стал моим. Я заслужила его. Выстрадала и заработала каждым полученным синяком, каждой пролитой слезой, каждым разбитым бокалом и каждой спетой нотой.

На мгновение повисла абсолютная тишина. А затем Ирминсуль дал свой ответ – уже не бестелесной вибрацией и не призрачным видением, а реальным действием.

Окружающие корни зашевелились медленно и до странности осторожно, напоминая протянутые к ребёнку человеческие руки. Один тонкий полупрозрачный отросток потянулся к левой руке Мии и бережно обвил её запястье прямо поверх серебряных линий. Тело мгновенно затопило глубокое, всепроникающее чувство абсолютного покоя. Это было похоже на ласковые солнечные лучи, пробивающиеся сквозь густую лесную листву, на нагретую землю под босыми ногами, на долгожданное ощущение родного дома.

Серебряные нити на коже вспыхнули сначала чистым золотом, затем изумрудной зеленью и, наконец, ослепительным белым светом, заставившим девушку крепко зажмуриться. Неведомая энергия скользнула от руки к сердцу, поднялась к голове и растворилась в каждой живой клетке. Мия физически ощутила, как сама ткань реальности благосклонно принимает её. Древний Ирминсуль вписывал эту новую суть в летопись мира так же уверенно, как искусный писец выводит чернилами слово в тяжёлом фолианте.

«Семнадцатилетняя Мия из другого мира. Обычная девушка с нелюбимыми веснушками и кривым мизинцем, которая обожает сладкий кофе, миндальное печенье и хмурого человека, совершенно не умеющего улыбаться. Полноправная часть Тейвата».

Белое сияние угасло. Живой корень разжал объятия и плавно вернулся в общее древесное сплетение. Мия подняла левую руку и неверяще уставилась на запястье: кожа была абсолютно чистой и гладкой. Привычные серебряные шрамы, сопровождавшие её с первого дня пребывания в новом мире, исчезли без единого следа. Девушка издала тихий смешок, который быстро перерос в искренний, заливистый смех. Его звонкое эхо разлетелось по бесконечному пространству стеклянных листьев, и в ответ мировое древо едва заметно замерцало, словно улыбаясь ей вслед.

***

Обратный подъём по бесконечным каменным ступеням прошёл как в лёгком тумане. Ноги двигались сами по себе, а сознание оставалось удивительно ясным и звонким, будто из души вычерпали все старые страхи, наполнив её первозданной чистотой. Вскоре впереди показался долгожданный свет, и в лёгкие ворвался густой лесной воздух.

Дилюк стоял у самого входа в руины. В той же напряжённой позе со скрещёнными на груди руками, с прямой спиной и прикованным к тёмному провалу лестницы взглядом. Он терпеливо ждал. Возможно, час, а возможно, и три – время рядом с сердцевиной Ирминсуля текло по совершенно иным законам.

Мия шагнула из глубокой тени под яркие лучи солнца. Увидев её, он не улыбнулся, но его суровые черты неуловимо дрогнули, выдав колоссальное внутреннее напряжение. На какую-то долю секунды непроницаемая маска треснула, обнажив всё: и мучительный страх долгого ожидания, и то всепоглощающее облегчение, которое сейчас сносило все кропотливо выстроенные барьеры.

– Привет, – тихо сказала Мия.

– Привет, – ровно ответил он, хотя его пальцы всё ещё были крепко сжаты в кулаки.

– Он принял меня.

– Я вижу. По твоим рукам. Линий больше нет.

Девушка продемонстрировала совершенно чистое запястье.

– Ирминсуль забрал шрамы, – подтвердила она. – Теперь я официальная часть этого мира, Дилюк. С надёжной печатью, прямо как в контрактах Чжун Ли.

Он смотрел на неё долгим, нечитаемым взглядом, а затем сделал резкий шаг вперёд и порывисто обнял. Мия судорожно выдохнула, когда его сильные руки обхватили её спину, прижимая к груди так отчаянно и жёстко, что она услышала стук его сердца. Оно колотилось с такой же бешеной скоростью, как в тот страшный день после битвы с обезумевшим Двалином. Замкнутый Дилюк Рагнвиндр, годами возводивший между собой и остальными людьми глухую стену отчуждения, добровольно прижимал её к себе посреди залитой солнцем лесной поляны.

От его напряжённого тела пахло древесным дымом, плотной кожей и чем-то неуловимо горьковатым – самым знакомым ароматом, под защитой которого она засыпала каждую ночь.

– Ты вернулась, – едва слышно выдохнул он в её спутанные кудри.

– Я же обещала.

Он не разжимал объятий ещё долго. Мия стояла в этом спасительном кольце и беззвучно плакала, уткнувшись мокрым лицом в грубую ткань камзола. Она плакала от нахлынувшего счастья, от внезапного чувства абсолютной правильности происходящего и оттого, что её невозмутимого спутника так явно выдавало бешено бьющееся сердце.

Когда Дилюк, наконец, отстранился, его лицо вновь приобрело привычное спокойствие, но пресловутая невидимая стена уже дала непоправимую трещину.

– Тигнари, – обратился Дилюк к лесничему, который всё это время тактично стоял в стороне и с преувеличенным научным интересом разглядывал обычную древесную кору. – Спасибо за проводничество и неоценимую помощь.

Тот обернулся; его длинные уши смущённо прижались к голове, а пушистый хвост нервно дёрнулся.

– Не стоит благодарности, это просто моя работа, – отмахнулся он. – К тому же я получил бесценный опыт. Никто в Сумеру ещё не видел процесса принятия нового человека. Думаю, я напишу для Академии фундаментальную статью: «Интеграция инородного сознания в глубинную структуру мирового древа: полевые наблюдения». Звучит весьма солидно.

– Звучит просто ужасно, – честно призналась Мия.

– Научные термины не обязаны радовать слух, они обязаны передавать суть, – наставительно произнёс страж, но в его глазах блеснула добрая искорка. – Ты отлично справилась, Мия. А теперь идите домой.

Домой.

Девушка перевела взгляд на Дилюка. Он стоял рядом – прямой, надёжный, с тяжёлым двуручным мечом за спиной и огненно-красными волосами, в которых путались лучи клонящегося к закату солнца.

– Идём домой, – с улыбкой повторила она.

Мужчина ответил коротким утвердительным кивком и первым шагнул на узкую лесную тропу. Мия последовала за ним. С каждым новым шагом она ощущала под ногами твёрдую, согретую уходящим днём землю. Древний лес размеренно дышал вокруг неё, а где-то глубоко внизу золотые корни Ирминсуля пульсировали в едином ритме с её сердцем, навсегда запомнив её имя.

Она наконец-то стала полноправной частью этого мира.