Глава 18. Перевал

Они покинули Гавань на рассвете.

Мия обернулась в седле, когда дорога вывела их на холм за городом. Гавань Ли Юэ лежала внизу, в утреннем тумане, как корабль, тонущий в молоке. Крыши блестели росой, фонарики догорали последним светом, и где-то в порту кричали чайки, прощаясь с теми, кто уходил в море.

Мия отвернулась и посмотрела вперёд, где виднелись горы (не мондштадтские холмы, пологие и зелёные, по которым можно было скакать верхом, не задумываясь), а настоящие громадные горы. Серо-бурые, с белыми шапками снега на вершинах, с ущельями, в которых клубился туман. Они вставали стеной от горизонта до горизонта, и дорога, тонкая, как нитка, вилась между ними, ныряя в теснины и карабкаясь на перевалы.

К вечеру дорога привела их к проходу Линдзю – главному пути из Ли Юэ в Сумеру.

Дилюк остановил коня рядом с ней и спешился.

– Заночуем здесь. Утром обогнём озеро. Потом три дня через горы, дальше спуск в предгорья, потом тропический лес.

– Три дня через вот это? – Мия посмотрела на крутые склоны и почувствовала, как желудок провалился куда-то в район коленей.

– Дорога проходима. Торговцы ездят здесь круглый год. Но ночью температура падает, и на высоте может быть снег, даже летом.

– Снег. Летом. В горах. Чудесно. Мне нравится этот план.

– Тебе не нравится. Но это единственный план.

– Я знаю. Я пыталась пошутить, чтобы не запаниковать.

– Не паникуй.

– Это не так работает, Дилюк. Нельзя просто сказать «не паникуй» и ожидать, что паника исчезнет. Паника – не собака, которая выполняет команды.

– А ты попробуй приручить её. Если не поможет – держись за меня.

Он смотрел вперёд, на горы, и его лицо было спокойным, как всегда. Но в его словах, сухих и деловых, была забота, спрятанная так глубоко, что человеку со стороны она была бы невидима.

Но Мия давно научилась её видеть.

***

Первый день в горах был терпимым.

Дорога шла вдоль узкой и быстрой реки, которая прыгала по камням с таким шумом, что разговаривать можно было только крича. Скалы по обе стороны поднимались отвесно, и между ними оставалась полоска неба, узкая и далёкая, как щель в стене.

Кони шли осторожно, нащупывая дорогу копытами. Орех невозмутимо шагал вперёд, не пугаясь ни камнепадов (мелких, но звонких), ни тени от скал (тёмной и холодной, как погреб). Мия гладила его по шее и бормотала ласковые слова, которые конь, вероятно, не понимал, но принимал с достоинством.

К обеду ущелье расширилось, и они вышли на плоское, каменистое плато, продуваемое ветром. Трава здесь была короткой и жёсткой, как щетина. На горизонте маячили снежные вершины.

– Остановимся на привал здесь, – сказал Дилюк, спешиваясь у группы камней, которые образовывали естественное укрытие от ветра.

Мия слезла с Ореха. На этот раз удачно, если не считать того, что она наступила в лужу и промочила левый сапог. Но это было настолько привычно, что она даже не расстроилась.

Они ели молча. Хлеб, вяленое мясо, сыр и миндальное тофу, запивая чаем из фляги, подогретым на камне рядом с огнём, который Дилюк разжёг одним касанием меча.

– Дилюк, – сказала Мия, дожёвывая хлеб. – Чжун Ли сказал, что Ирминсуль задаст мне вопрос. Личный. И что я должна ответить искренне.

– Я помню.

– Я думаю об этом с тех пор, как мы ушли из Гавани. Что он может спросить? Что я прячу от самой себя?

Дилюк сидел на камне и смотрел вдаль, положив локти на колени и сцепив пальцы в замок. Ветер трепал его волосы, красные на фоне серого камня, как мазок краски на пустом холсте.

– Ты знаешь ответ, – сказал он, наконец. – Ты просто не хочешь его произносить.

Мия уставилась на него. Он был прав. Конечно, прав. Он всегда был прав в тех вещах, которые касались её, потому что видел её насквозь, как стеклянную.

Она чувствовала, что должна сделать выбор. Выбрать между двумя мирами. Между мамой и Тейватом. Между домом, из которого она ушла, и домом, который нашла. Между той девчонкой, которая не вылезала из-за компьютера, и девчонкой, которая встретилась с драконом на площади Мондштадта.

Она не могла быть обеими. Ирминсуль потребует, чтобы она определилась, к какому миру принадлежит. Чтобы сказала: «Я здесь. Навсегда. Это мой дом. Я не просто гостья». А это значило отпустить маму и прежнюю жизнь. Навсегда.

Мия закрыла глаза. Холодный и безжалостный ветер бил в лицо.

– Я не могу, – прошептала она. – Не могу отпустить маму. Не могу. Она там одна. Она не знает, что со мной. Она, наверное, не спит ночами. Она...

– Мия.

Она открыла глаза. Дилюк сидел перед ней, и выражение его лица было непривычно ...трепетным.

– Ты не знаешь, что Ирминсуль попросит. Может быть, не это. Может быть, что-то другое. Не мучай себя тем, чего ещё нет.

– А если это?

– Значит, будешь думать об этом на месте. Не сейчас. Сейчас мы на перевале, у нас впереди трудная дорога, и тебе нужно беречь силы.

– Опять заботишься обо мне с помощью здравомыслия?

– Это единственный способ, который я знаю.

– Да, – Мия вытерла глаза рукавом. – И мне он нравится. Мне значительно полегчало, спасибо.

Они посмотрели друг на друга, и между ними промелькнуло что-то личное и тёплое. Дилюк сразу отвёл взгляд.

– Едем, – сказал он и встал.

***

Второй день пути оказался гораздо изнурительнее. Дорога круто уходила в небо, петляя зигзагами по высеченному в скалах серпантину – ни намёка на мягкие холмы Мондштадта, по которым Мия уже успела соскучиться. Кони замедлили ход, тяжело отдуваясь на подъёмах. Вместе с высотой пришёл и холод: разреженный воздух обжигал лёгкие при каждом вдохе.

Она натянула капюшон плаща. Мех согревал шею, но руки мёрзли даже в перчатках, которые Аделинда положила ей в сумку.

К полудню горы припорошило первым снегом. Это не была привычная зимняя метель – лишь хрупкая белая наледь, едва прикрывшая серые валуны и звонко хрустевшая под подковами. Ветер налетал всё яростнее, заставляя Мию ниже пригибаться к луке седла и искать спасения от ледяных порывов за густой гривой Ореха.

– Как ты? – Дилюк натянул поводья и обернулся, внимательно вглядываясь в её фигуру.

– Х-хо-ло-д-дно, – челюсти сводило от судороги, и ответ сорвался с губ едва различимым шепотом.

Он спешился и подошёл к ней.

– Дай руки.

Стоило Мие подчиниться, как Дилюк обхватил её пальцы, сжимая обе ладони в замок. Изнутри него разлилось живое тепло. Это не был яростный огонь битвы – его Пиро текло ласково и направленно, переливаясь из его рук в её. У Мии вырвался тихий вздох удивления. Оцепенение испарилось мгновенно, будто в груди у неё вспыхнуло маленькое солнце. Онемевшие пальцы отогрелись, наливаясь здоровым румянцем, кровь побежала быстрее.

– Так лучше? – спросил он, не отводя взгляда.

– Ещё бы. Намного лучше. Спасибо тебе.

Но Дилюк не спешил разжимать пальцы. Он подержал её руки ещё несколько мгновений, позволяя согревающей волне наполнить её до краёв, точно тёплая вода. Только убедившись, что Мия согрелась, он отпустил её, молча вернулся к своему коню и запрыгнул в седло.

– Если станет холоднее, скажи, – бросил он, не оборачиваясь. – Я могу поддерживать температуру на расстоянии, но мне нужно знать, когда.

– Ты можешь греть меня на расстоянии? – с надеждой уточнила она.

– Я управляю огненной стихией – что тут удивительного?

– То есть ты – живая печка.

– Нет. Я воин с Глазом Бога, – сухо поправил Дилюк.

– Живая печка, – упрямо отчеканила Мия. – И это лучшее, что случалось со мной на этой проклятой горе.

Он не обернулся, но Мия успела заметить, как едва заметно дрогнули его плечи. Дилюк явно сдерживал то ли смех, то ли тяжелый вздох, то ли какое-то иное чувство, которому она не находила названия.

Они продолжали путь. Снежная крупа становилась всё гуще, тропа – уже, а угрюмые скалы над головой – выше. Их обступала глухая, почти осязаемая тишина, которая тяжелым грузом ложилась на плечи. Ни птиц, ни диких зверей, ни следа человека. Только яростный ветер, бездушный камень и бескрайнее белое безмолвие.

К вечеру они добрались до перевальной точки. Узкая площадка на вершине, с каменным навесом, оставшимся от какой-то древней постройки, может, сторожевой башни, может, храма. Стены полуразрушены, крыша обвалилась, но одна стена и часть потолка ещё стояли, создавая укрытие от ветра и снега.

– Привал, – сказал Дилюк. – Дальше до темноты всё равно не успеем.

Они расседлали коней и завели их под навес. Дилюк разжёг костёр одним ударом меча, и огонь ярко вспыхнул, жадно пожирая сухие ветки, которые Мия собрала вдоль дороги (на этот раз все сухие).

Она сидела у костра, закутавшись в плащ, и чувствовала, как тепло медленно возвращается в тело. Ноги гудели, спина ныла, пальцы на ногах ещё не полностью отогрелись.

– Сильно устала? – негромко спросил Дилюк. В полумраке его голос звучал неожиданно мягко.

– Ни капли, – соврала Мия, постаравшись выпрямить спину.

– У тебя дрожат пальцы, а веки опускаются медленнее обычного, – ровным тоном перечислил он. – Это первые признаки крайнего истощения.

– Ты что... считаешь секунды между моими морганиями? – Мия удивленно вскинула голову.

– Я просто умею наблюдать. Не путай это с заботой.

Мия не сдержала смешка. Ей было плевать, как он это называет. Сам Дилюк Рагнвиндр, вечно отстраненный человек, якобы неспособный на нежность, сидел здесь и наблюдал за её веками.

– Спи, – сказал он, прерывая её мысли. – Я подниму тебя на рассвете.

– А как же ты?

– Я покараулю.

– Дилюк, ты сам не спал нормально уже пять дней! – Мия сердито нахмурилась. – Твоего упрямства не хватит ещё на одну ночь.

– Хватит.

– Нет, не хватит. Ты человек, Дилюк. Не каменная статуя и не монстр из Бездны. Обычный человек, которому нужно спать.

– Мне достаточно четырёх часов, – отрезал он, закрывая тему. – Я посплю перед самым утром.

– Четыре часа – это не сон, это издевательство. Ляг сейчас. Я покараулю первую половину ночи.

– Ты?

– Я. У меня есть кинжал и браслет Альбедо, который предупредит, если рядом появится что-то опасное. Я справлюсь.

– Ты не справишься. Ты сразу уснёшь.

– Не усну. Я слишком замёрзла, чтобы уснуть. Холод – лучший будильник.

Они смотрели друг на друга, и костёр потрескивал между ними. Снег за стеной навеса тихо шуршал, ложась на камни.

– Два часа, – сказал он, наконец. – Ты караулишь два часа. Потом будишь меня, и я беру остаток ночи.

– Четыре. Ты караулишь четыре, я караулю четыре. Всё честно.

– Три. Последнее предложение.

– Три с половиной.

– Мия.

– Ладно. Три. Но ты спишь первым. И не спорь.

Желваки на его лице напряглись. Мия заметила, как судорожно сжались и медленно расслабились мускулы на скулах: Дилюк отчаянно пытался перебороть накатившую слабость, но контроль, бывший его броней, трещал по швам под тяжестью пятидневной бессонницы.

– Хорошо, – коротко бросил он.

Он лёг у стены на спальный мешок. Не стал разуваться, не расслабил ни единой пряжки на камзоле. Только опустил ладонь на рукоять меча, лежащего под боком.

Мия смотрела на него сквозь пляшущие языки пламени. Дилюк закрыл глаза. Вскоре его дыхание замедлилось, стало ровным, а суровые черты лица наконец-то смягчились. Пять минут. Десять. Напряжение окончательно отпустило его тело – он спал.

Она наблюдала за его мирным дыханием, и внутри неё разлилась такая всеобъемлющая нежность, что в грудной клетке стало тесно. Это не было простой привязанностью или страстью. Это было глубокое, осознанное чувство к настоящему, уязвимому человеку, который годами строил стены вокруг себя, но сейчас спал в её присутствии.

«Ты доверился мне, — подумала она, кусая губы. — Оставил себя беззащитным, зная, что я рядом. Позволил мне караулить твой сон. Для такого, как ты, это безумный риск. Прыжок в пропасть. Но ты прыгнул».

Она подбросила дров в костёр. Огонь взметнулся, осветив стены навеса и спящего Дилюка. Его лицо во сне было другим: моложе и мягче. Губы чуть приоткрыты. Ресницы – тёмные полумесяцы.

Мия отвернулась. Посмотрела в ночь. Снег шёл тихо, мягко, укрывая горы белым одеялом. Далёкие и холодные звёзды мерцали сквозь просветы в облаках.

Она достала блокнот и открыла на странице с письмом маме. Перечитала при свете костра.

«Дорогая мама... Я жива. Я в безопасности...»

Эти строчки были написаны совсем в другом месте, в другое время и словно бы совсем другой Мией. Той, прежней, которая ещё не пела древнему дракону, не мерила шагами глухие горные тропы и не держалась за руку человека, ставшего для неё целым миром.

Мия перевернула страницу и написала:

«Мама, я на перевале. Высоко в горах, на самой границе между странами, названий которых ты никогда не слышала. Рядом со мной сейчас спит человек, который варит мне овсянку по утрам и выбирает для меня прочные походные сапоги. Он никогда не говорит о своих чувствах, но его молчание звучит громче любых признаний. Я очень скучаю по тебе. Но я больше не одна. И я почти перестала бояться. Почти».

Она закрыла блокнот, аккуратно спрятав его в сумку.

Оставшиеся три часа тянулись томительно и медленно, будто густой, засахарившийся мёд. Мия сидела у затухающего костра, вслушиваясь в завывание ветра и шорох бьющего в скалы снега. Она смотрела на тёмные силуэты хребтов и думала о том, что где-то там, далеко за этими вершинами, лесами и бескрайними пустошами, высится великое дерево, знающее судьбы всех живущих. И очень скоро оно узнает её судьбу тоже.

***

– Мия.

Она вздрогнула.

Уснула. Всё-таки уснула, сидя у костра, уронив голову на колени.

Дилюк стоял над ней. Его лицо было в тени, костёр догорал, только угли тлели красным светом.

– Ты уснула.

– Я... нет. Я просто закрыла глаза. На минуту.

– На сорок минут. Я проснулся и увидел, что ты спишь.

– Я должна была караулить...

– Ты караулила два часа двадцать минут. Потом уснула. Это нормально. Ты не солдат.

– Но ты...

– Я проснулся сам. Мне хватило этого времени. Я привык.

Он сел рядом и подбросил дров в костёр. Огонь вспыхнул, тепло ударило Мие в лицо.

– Который час? – спросила она, щурясь.

– Третий. До рассвета ещё три часа. Ложись.

– Я уже не хочу спать.

– Ложись, Мия. Завтра тяжёлый день. Спуск с перевала по обледенелой дороге. Тебе нужны все силы.

Она почти уже открыла рот, чтобы поспорить, но тело было мудрее головы. Мышцы ныли, глаза слипались, и даже упрямство, которого у неё было предостаточно, сдалось перед усталостью.

Она опустилась на его спальный мешок – свой собственный так и остался лежать свёрнутым. Ткань хранила его запах: терпкий аромат кострового дыма, дорогой кожи и чего-то едва уловимого, тёплого и горьковатого.

– Я заняла твоё место, – сонно пробормотала она, утыкаясь носом в воротник.

– Спи.

– Но как же ты...

– Спи, Мия.

Усталость накрыла её с головой. Она уснула мгновенно, словно сорвалась в глубокий, беззвучный омут. Ей снилось дерево. Колоссальное, бесконечное древо, чьи корни терялись в первозданной бездне, а крона подпирала сам небосвод. Оно источало мягкое внутреннее свечение. Каждая жилка на его листьях была летописью: чьей-то угасающей жизнью, чьей-то переломленной судьбой, чьей-то позабытой историей. Ирминсуль смотрел на неё.

У него не было ни глаз, ни лица, но Мия кожей ощущала этот немигающий, пронзительный взгляд. В нём застыл немой вопрос: «Кто ты?»

«Я Мия. Из другого мира, – мысленно отозвалась она. – Девушка, которая просто играла в игру, а потом очнулась внутри неё. Которая без конца роняет бокалы и любит человека, утверждающего, что он не умеет любить».

«Кто ты?» – неумолимо повторило дерево, и голос его отозвался гулом в её сознании.

«Я не знаю...»

Древо хранило молчание. На мгновение его исполинские корни приподнялись, и сквозь прохладную толщу земли пробилось нечто крошечное, но ослепительно яркое. Цветок. Хрупкий, белоснежный, со стреловидными лепестками. Сесилия. Настоящая, утёсная сесилия.

Мия робко протянула руку и коснулась бутона. Лепестки оказались удивительно тёплыми, пульсирующими живым теплом.

«Когда будешь готова, приходи», – донеслось со всех сторон, прежде чем видение растаяло. Мия распахнула глаза.

***

Рассвет третьего дня в горах был самым красивым, что она видела.

Небо над вершинами горело розовым и золотым, снег на склонах переливался, как россыпь бриллиантов, и воздух был таким чистым, что каждый вдох казался глотком ледяной воды.

Мия стояла на краю площадки и смотрела на мир, расстилавшийся внизу. Долина, окутанная туманом. Далёкие зелёные леса, за которыми начиналась Сумеру. Розовый и бесконечный горизонт.

– Готова? – Дилюк стоял у коней, уже осёдланных.

– Готова.

Спуск был намного страшнее подъёма. Дорога обледенела, и кони скользили на поворотах. Мия вцепилась в гриву Ореха и молилась всем Архонтам сразу, включая тех, которых ещё не встречала.

Дилюк ехал впереди, прокладывая путь. Аракс ступал по обледенелым камням, как по ковру. Дилюк направлял его одними коленями, руки свободны, готовые в любой момент выхватить меч или схватить повод Ореха, если тот оступится.

Дважды Орех поскальзывался. Оба раза Мия чувствовала, как мир уходит из-под неё, и хваталась за седло. Конь выравнивался, а сердце стучало так, что казалось, его слышно на вершине горы.

– Дыши глубже, – не оборачиваясь, произнёс Дилюк. – Держи ровный темп, не дёргай поводья и просто доверься коню.

– Коню-то я как раз доверяю, – отозвалась Мия, силясь удержать равновесие. – А вот льду – ни капли.

– У льда нет злого умысла, он не пытается причинить тебе вред. Он просто существует, как этот ветер, как придорожные камни и вообще всё в окружающем мире. Лёд тебе не враг.

– Лёд определённо мой самый главный враг, и у нас с ним очень давняя, личная вражда. Она началась ещё в третьем классе, когда я умудрилась так неудачно рухнуть на катке, что сломала себе мизинец.

– Ты каталась на коньках?

– Всего один раз, и этого мне вполне хватило, чтобы больше никогда не пробовать. А мизинец у меня до сих пор кривой.

Дилюк придержал поводья и обернулся, чтобы посмотреть на неё. Перед ним была девушка с раскрасневшимся от стужи лицом, забавной замёрзшей капелькой на кончике носа и глазами, в которых панический ужас парадоксальным образом смешивался с искренним весельем.

– Покажи, – попросил он.

– Что именно показать?

– Свой мизинец.

Мия стянула с руки перчатку и протянула ему левую ладонь. Палец действительно оказался слегка искривлённым, а на самом суставе отчётливо виднелось небольшое утолщение в том месте, где когда-то сросся перелом. Дилюк внимательно оглядел её руку, а затем протянул ладонь и едва ощутимо, самым кончиком пальца коснулся этого неровного сустава. Это было мимолётное, почти невесомое прикосновение.

– Сросся криво, – заключил он, убирая руку. – Но зато очень крепко. Впрочем, как и всё остальное в твоём характере.

После этих слов он сразу отвернулся и снова поехал вперёд. Мия продолжала следовать за ним по обледенелой, опасной горной дороге. Глаза у неё предательски блестели от выступивших слёз, а сердце в груди колотилось так бешено, что, казалось, вот-вот выпрыгнет. В этот момент она совершенно искренне думала, что если прямо сейчас сорвётся с обрыва и полетит в пропасть, то погибнет абсолютно счастливым человеком. Ведь строгий и неприступный Дилюк Рагнвиндр только что сам дотронулся до её руки и признал, что она сильная и крепкая.

«Кажется, мой стандарт романтики упал куда-то ниже уровня моря. И, честно говоря, мне на это абсолютно наплевать».