Ч II

На второй день Мия могла ходить нормально, ноги больше не слабели, руки не дрожали. Голос всё ещё хрипел, но уже можно было разговаривать, если не кричать. Отвар Лизы работал. Горло болело меньше, опухоль спадала.

Мия спустилась на кухню утром и обнаружила, что Дилюк снова приготовил завтрак. Овсяная каша, фрукты, чай. Две чашки кофе.

Аделинда стояла у плиты и смотрела на это зрелище с выражением, которое было наполовину умилением, наполовину профессиональным оскорблением.

– Хозяин пришёл в мою кухню в пять утра и сделал кашу, – сказала она Мие. – В моей кастрюле, на моей плите. Я готовлю более двадцати лет, и ни разу, ни разу за все эти годы ни один мужчина не лез в мою кухню.

Мия с трудом сдержала смех, промолчав о том, что это было не в первый раз.

– Она вкусная?

– Съедобная, не более. К тому же, он пересолил. Но не в этом дело. Дело в том, что он сделал это для тебя. Он, который за всю жизнь ни разу не заходил на кухню, кроме как за кофе. Он, который ест только то, что я ему приношу. Он встал в пять утра и приготовил завтрак.

Мия села за стол и попробовала овсянку. Пересоленная, да. Зато горячая и приготовленная его руками, в этот раз лично для неё.

– Аделинда, – сказала она.

– Что?

– Если ты скажешь что-то вроде «я же говорила», я брошу в тебя этой ложкой.

– Я ничего не скажу. Я просто буду стоять здесь и молча наблюдать, как ты ешь ЭТО с таким видом, как будто получила лучший подарок в жизни.

– Ну, хватит уже!

– Молчу-молчу.

Горничная отвернулась к плите, но Мия видела, как дрожат её плечи от беззвучного смеха.

***

После завтрака Мия вышла во двор. Утро было ярким и солнечным, с тем особенным осенним светом, который окрашивает всё в золотые тона. Виноградники горели янтарём и рубином. Листья начинали желтеть, и в воздухе пахло спелостью и приближающимся сбором.

Мия прогуливалась между рядами лоз. Ноги ещё были слабыми, но свежий воздух и солнце постепенно возвращали силы.

Она думала о будущем.

Трещина запечатана. Скверна остановлена. Двалин очищается. Мондштадт в безопасности. Но она всё ещё здесь. Всё ещё «чистый лист», не записанная в Ирминсуле. Мир всё ещё воспринимает её как инородное тело, просто реакция отторжения замедлена до предела.

И Орден Бездны всё ещё где-то здесь. Те, кто открыл трещину. Те, кто хотел использовать её как прикрытие от божественного взора. Они не исчезли. Они затаились.

«Сколько у меня времени? Альбедо сказал – годы, может десятилетия, если трещина запечатана. Но запечатана – не значит закрыта полностью и навсегда. Рано или поздно печать ослабнет. Рано или поздно мир снова попытается меня вытолкнуть. Нужно как-то найти путь к Ирминсулю и вписать себя в мир. Стать частью Тейвата по-настоящему, а не случайной гостьей».

«Альбедо говорил, что ближайшая точка доступа к корням Ирминсуля находится в Сумеру. Через Ли Юэ. Через горы и пустыни. А это далеко и опасно».

Мия остановилась на вершине виноградного холма. Отсюда было видно всё: винокурню внизу, с дымком из трубы и рыжим пятном Руди на заборе. Дорогу к Мондштадту, белеющему на горизонте. Горы на юге, за которыми лежал Ли Юэ, а за ним – весь остальной мир.

«Мне нужно будет уехать. Рано или поздно. Уехать из этого дома, от Аделинды, от Руди, от виноградников. От него».

Мысль обожгла.

«Но не сейчас. Пока что я буду продолжать есть его пересоленные завтраки и гулять по виноградникам. Сегодня у меня есть дом, кот, Аделинда и любимый человек рядом, который завуалировано говорит мне «я не могу без тебя, но скорее умру, чем признаюсь в этом прямо»».

***

После обеда приехал Кэйя.

Мия увидела его из окна: пегий жеребец у ворот, синий плащ. Он спешился с той же грацией, что и в прошлый раз, и огляделся с таким видом, будто пришёл на праздник, а попал на поминки.

Она спустилась во двор.

– Мия! – Кэйя увидел её и широко улыбнулся. – Живая! Ходячая! Говорящая?

– Хрипящая, – поправила она. – Голос ещё не до конца вернулся.

– Хрипящая – это тоже неплохо. Придаёт загадочности. Звучишь, как роковая женщина из лиюэского романа.

– Я только заканчиваю школу, Кэйя. Я не роковая женщина.

– Скажи это моему брату. Он за последнюю неделю выглядит так, будто его переехала телега. Роковее некуда.

Мия покраснела. Кэйя заметил это и усмехнулся с озорным видом.

– Итак, – он прислонился к забору, скрестив руки. – Я привёз новости. Хорошие и плохие. С какой начать?

– С хорошей.

– Двалин полностью очищен. Венти прислал голубя сегодня утром. Яд весь вышел, дракон в себе. Он отдыхает в горах и, цитирую: «просил поблагодарить девушку с лирой и человека с огнём, хотя передал он это через рёв и хлопок крыльями, но я его понял, потому что я его знаю почти три тысячи лет».

Мия выдохнула.

– А плохая новость?

Кэйя помолчал. Улыбка не исчезла, но губы слегка сжались.

– Фатуи активизировались. Они знают о трещине, о Скверне, о тебе. Мои информаторы доносят, что в Мондштадт прибыл новый дипломат из Снежной. Официально – для «укрепления дружеских связей». На самом деле – чтобы найти источник аномальной энергии, которую они засекли полтора месяца назад.

– Источник – это я.

– Ты. И трещина, которая теперь запечатана, но всё ещё существует. Фатуи хотят её. Хотят понять, как она работает. Хотят повторить.

– Повторить? Зачем?

– Потому что трещина между мирами может послужить хорошим оружием. Если они научатся открывать такие разломы по заказу, они смогут вторгаться в любое место, минуя все защитные барьеры. Ни стены, ни армии, ни Архонты не помогут.

Мия прислонилась к забору. Ноги снова ослабли.

– Сколько можно? – прошептала она. – Сначала Скверна, потом Орден Бездны, потом Двалин, теперь Фатуи. Когда это кончится?

Кэйя внимательно посмотрел на неё.

– Когда ты станешь частью этого мира, – сказал он. – По-настоящему. Пока ты «чистый лист», ты – цель для всех. Для Ордена Бездны, для Фатуи, для любого, кто хочет использовать твою пустоту в своих целях. Но если Ирминсуль примет тебя, ты перестанешь быть аномалией. Ты станешь просто Мией. Обычной девчонкой, которая живёт на винокурне и не знает никаких забот, кроме домашних дел.

– Это всё, чего я хочу. Просто быть обычной.

– Знаю, – Кэйя выпрямился. – Поэтому я здесь. И не только с новостями.

Он достал из сумки свиток и развернул. Это оказалась огромная карта, подробная, нарисованная от руки: Мондштадт, дорога через Каменные Врата, Ли Юэ, деревня Цинцэ, Гавань, и дальше на юг, через горы, через леса, через границы, которых Мия не знала.

– Это путь до Сумеру, – сказал Кэйя. – Через Ли Юэ. Неделя пути верхом, если обходиться без полноценного отдыха и никуда не сворачивать. Пара недель – с остановками.

Мия смотрела на карту. Линия маршрута тянулась через полконтинента, через земли, которые она знала только по экрану монитора.

– Ты предлагаешь мне...

– Я предлагаю тебе подумать. Не сейчас и даже не завтра. Но скоро. Альбедо работает над теорией, как вписать тебя в Ирминсуль. Но ему нужны данные, которые можно получить только в Сумеру, в Академии. И он не может поехать сам, потому что его исследования на Драконьем Хребте нельзя бросить.

– Значит, поеду я.

– Не одна.

Кэйя посмотрел в сторону дома. Дилюк стоял на крыльце, скрестив руки, и смотрел на них. Его лицо было непроницаемым, но Мия видела, что он всё слышал. Это место у двери было выбрано не случайно, звук от забора доносился прекрасно.

– Не одна, – повторил Кэйя и подмигнул.

***

Вечером они пришли в кабинет Дилюка.

Мия сидела в кресле у горящего камина с котом на коленях. Она смотрела на Дилюка, который стоял у карты на стене и молчал.

Карта Кэйи лежала на столе рядом с картой Мондштадта. Два масштаба, два мира. Маленький, знакомый мир винокурни, и огромный, неизвестный мир за его пределами.

– Значит, в Сумеру, – сказал Дилюк, не поворачиваясь.

– Да.

– Неделю пути.

– Да. Или больше.

– Через территорию Фатуи. Через горы. Через пустыню.

– Именно.

Он повернулся к Мие.

– Ты не поедешь без меня.

– Угу... Что?

– Я поеду с тобой, – повторил он. – К Ирминсулю. Какой бы ни был путь, какой бы ни была цена.

– Но на винокурне сейчас сезон сбора. Твои дела, бизнес, ночные патрули...

– Чарльз справится с таверной. Аделинда справится с винокурней. Кэйя... – он замолчал и сжал челюсть. – Кэйя возьмёт на себя ночные патрули.

Это стоило ему усилий. Мия видела, как дрогнул мускул на его скуле, когда он произнёс имя брата.

– Дилюк, – Мия встала. Руди недовольно мяукнул и спрыгнул на пол. – Ты не обязан. Это мой путь. Моя проблема. Ты уже сделал для меня больше, чем...

– Мия.

Она замолчала, он подошёл к ней. Ближе, чем обычно. Ближе, чем когда-либо, не считая тех моментов, когда он ловил её от падения.

Кэйя с ухмылкой выскользнул из кабинета.

Дилюк стоял перед ней, его лицо было в тени камина, а глаза горели тёмно-красным. Голос, когда он заговорил, был тихим, как шёпот огня.

– Я не делаю это для тебя, – сказал он. – Я делаю это для себя.

Мия не понимала. Или понимала, но боялась поверить.

– Для себя?

– Потому что если ты уедешь одна и не вернёшься, я не смогу жить с этим. Не снова. Я уже терял людей, которые были мне... – он запнулся, – ...важны. Я больше не готов.

Мия стояла перед ним и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Опять. Она, кажется, плакала каждый день в этом мире. Но эти слёзы были слезами счастья.

– Ты только что сказал, что я тебе важна? – прошептала она.

– Я сказал, что не готов терять. Это не одно и то же.

– Это абсолютно одно и то же, и ты это знаешь.

Они продолжали смотреть друг на друга, забыв на время обо всём на свете. Камин потрескивал. Руди, сидевший на полу между ними, зевнул и ушёл спать на диван.

Дилюк медленно поднял руку. Его пальцы коснулись её щеки, смахивая слезу. Кончики пальцев были горячими и слегка шершавыми. Одно прикосновение на полсекунды. Потом он убрал руку и отступил.

– Мы выезжаем через неделю, – сказал он вновь контролируемым тоном. Стена вернулась на место.

– Через неделю, – повторила она.

– Подготовь список вещей. Одежда, провизия, медикаменты. Аделинда тебе поможет.

– Хорошо.

– И выспись. Дорога будет долгой.

– Хорошо.

– И перестань плакать.

– Не могу.

– Почему?

– Потому что ты дотронулся моего лица, и у меня нет никаких эмоциональных ресурсов, чтобы справиться с этим. Дай мне пять минут.

Он смотрел на неё, и она заметила, что кончики его ушей покраснели.

– Пять минут, – сказал он и вышел из кабинета.

Мия осталась одна. Стояла посреди комнаты, прижимая ладонь к щеке, к тому месту, которого коснулись его пальцы.

«Он коснулся моей щеки. Он коснулся моей щеки. Он. Коснулся. Моей. Щеки».

«Мне нужны не пять минут. Мне нужна вся ночь. И, может быть, вся следующая неделя».

Она села на пол. Прямо на ковёр рядом с камином. Обхватила колени руками. Улыбалась и плакала, и не могла остановить ни то, ни другое.

Кот спрыгнул с дивана и сел рядом, прислонившись к её ноге.

– Руди, – прошептала Мия. – Он коснулся моей щеки. Ты понимаешь, что это значит?

Руди мурчал, ничего не понимая.

***

Ночью Мия лежала в кровати и думала.

Через неделю они с Дилюком уедут в Ли Юэ, через горы, через земли, которых она никогда не видела. В Сумеру, к Ирминсулю, к месту, где она может стать частью этого мира.

Две или три недели пути туда-обратно вдвоём. На дороге. Каждый день, каждую ночь.

«Я буду с ним каждый день половину месяца. Без Аделинды, без стен винокурни между нами. Просто он и я под открытым небом. Я или умру от счастья, или умру от неловкости. Третьего не дано».

Она перевернулась на бок и посмотрела на тумбочку, где лежал гребень с виноградными лозами и стояла баночка с мазью Альбедо, рядом с рисунком Сесилии, который подарил ей алхимик.

И на плащ Дилюка, перекинутый через спинку стула.

Она встала, взяла плащ и вернулась в кровать. Накрыла им одеяло.

Дым. Виноградная лоза. Что-то тёплое и горьковатое.

Мия закрыла глаза.

«Мама, я хочу, чтобы ты знала: я нашла людей, которые стали мне семьёй. Я нашла дом, который пахнет лавандой и виноградом. И я нашла человека, который варит мне овсянку в пять утра и вытирает мне слёзы кончиками пальцев, а для него это равносильно тому, чтобы встать на колени и прочитать любовную поэму».

«Я скучаю по тебе каждый день. Но я больше не одна».

Она уснула под его плащом, с его запахом, с улыбкой на лице.

Впереди была длинная дорога, опасная и неизвестная. Но впервые с того момента, как она проснулась на холме Мыса Ветров в пижаме с Тоторо, Мия не боялась того, что будет дальше.

Потому что «дальше» включало его. А с ним что угодно было не так уж страшно.

Почти.