Глава 14. Тишина после грома

Три дня после атаки Двалина Мия провела в кровати, и не потому что ей так хотелось. Тело просто отказалось слушаться. На следующее утро после боя она попыталась встать, но ноги подкосились. Она села обратно на кровать с таким выражением лица, что Аделинда, заглянувшая с завтраком, тут же поставила поднос на тумбочку и сказала:

– Лежи и не дёргайся. Ты вчера пела дракону, а не развлекалась на ярмарке. Твоё тело выплеснуло всё, что в нём было, и теперь ему нужно наполниться обратно.

– Но я должна помочь на кухне, и бочки в давильне, и виноград...

– Всё это может подождать. А ты должна спокойно лежать в кровати и набираться сил. Это не обсуждается – работать я тебе всё равно пока не позволю.

Аделинда ушла. Мия осталась сидеть на кровати, чувствуя себя так, будто из неё вынули все кости и заменили ватой. Руки дрожали, когда она поднимала чашку с чаем. Голова кружилась, если она поворачивала её слишком быстро. Мышцы болели все разом, как будто она пробежала марафон, а потом проплыла Ла-Манш, а потом ещё раз пробежала марафон.

Но хуже всего обстояли дела с голосом – он пропал. Мия открывала рот, и вместо слов выходил сиплый хрип, похожий на скрип ржавой двери. Горло распухло и горело, как будто она проглотила горсть углей.

«Ну, конечно. Я кричала на площади так, что меня слышал дракон размером с облако. Голосовые связки, наверное, решили, что с них хватит, и уволились».

Руди лежал на её подушке и мурчал. Единственное живое существо, которому было абсолютно наплевать на драконов, Скверну и судьбу миров, пока миска с рыбой стоит на своём месте.

Мия гладила кота и смотрела в окно. Виноградники за стеклом были залиты утренним солнцем. Обычный день – спокойный, тёплый и безопасный. Просто небо, зелень и запах спелого винограда.

Странно. После всего, что случилось, мир продолжал существовать как ни в чём не бывало. Птицы пели, ветер шевелил листья. Аделинда гремела кастрюлями внизу. Работники перекликались во дворе.

Как будто вчера не было дракона, и она не пела на разрушенной площади с Небесной лирой в руках, заливая мир белым светом. Как будто Дилюк не прыгнул на спину чудовища, вооружённый мечом и абсолютным безумием.

Мия потрогала своё плечо. Там, где камень ударил её во время боя, расплылся лиловый синяк размером с кулак. Он болел при каждом движении. Абсолютно реальный осязаемый синяк. Доказательство того, что это не игра и не сон.

«Я пела настоящему дракону, и он меня услышал».

Она допила чай (не почувствовав вкуса, горло было слишком воспалённым) и откинулась на подушку. Руди сдвинулся, освобождая место, и устроился у неё под боком.

В коридоре раздались шаги, и Мия их узнала мгновенно. За время жизни на винокурне она выучила все шаги в этом доме наизусть. Аделинда ходила быстро и мягко. Работники топали тяжело и ритмично. Кэйя двигался вальяжной и уверенной походкой. Альбедо шагал размеренно, как метроном.

А у Дилюка шаг был ровный, неторопливый и тяжёлый.

Он постучал в дверь.

– Войди, – попыталась сказать Мия.

Вышло что-то вроде «фхр-ди».

Дверь открылась. Дилюк стоял на пороге. В руках он держал поднос, на котором стояла чашка с чем-то дымящимся и тарелка с нарезанными фруктами.

Мия удивлённо посмотрела Дилюка. Он вошёл, поставил поднос на тумбочку рядом с кроватью и сел на стул, который, как заметила Мия, уже стоял у кровати. Стул, которого вчера здесь не было.

«Он принёс стул заранее и поставил у моей кровати. Когда? Ночью? Утром, пока я спала?»

– Это отвар из горных трав, – сказал он, кивнув на чашку. – Лиза передала рецепт через Эмбер. Говорит, что восстанавливает голосовые связки за два дня, если пить три раза в день.

Мия дрожащими руками потянулась к отвару. Дилюк молча подвинул чашку ближе к краю тумбочки, чтобы ей не нужно было тянуться далеко. Напиток пах мятой и чем-то горьким, лекарственным. Она сделала глоток. Горло обожгло, но не от жара, а от трав, которые впитались в воспалённую ткань, как бальзам.

– Спасибо, – прохрипела она.

– Не разговаривай, – сказал Дилюк. – Лиза велела молчать минимум сутки. Голосовые связки нужно беречь.

– Но...

– Молчать, – повторил он. И добавил, тише: – Я серьёзно. Ты вчера... ты сделала невозможное. Но у невозможного есть цена. Пей отвар, ешь фрукты, спи. Всё остальное подождёт.

Мия хотела возразить. Хотела сказать, что она не фарфоровая, что ей не нужна нянька, что она может сама. Но её горло было предательски солидарно с Дилюком и отказывалось производить какие-либо звуки, кроме сипения.

Она пила отвар и смотрела на него. Он сидел на стуле, скрестив руки, и смотрел в окно. На его лице была ссадина от вчерашнего боя, уже подсыхающая, покрытая коркой. На левой руке, на костяшках, свежие синяки. Камзол расстёгнут на две верхние пуговицы, волосы собраны небрежнее обычного. Он выглядел усталым.

Мия поставила чашку, потянулась к тумбочке, взяла блокнот и карандаш. Написала:

«Ты спал? И сколько?»

Показала ему.

Дилюк прочитал. Его лицо не изменилось.

– Достаточно.

Мия написала: «Это не ответ».

Он молча посмотрел на неё. Потом вздохнул так, что явно означало «ты невыносима, но я почему-то это терплю».

– Три часа. Довольна?

Мия написала: «Довольна, но этого мало. Ложись спать».

– Я не...

Она подчеркнула слово «Ложись» три раза.

Дилюк посмотрел на бумагу, потом на неё

– Почему ты мной командуешь?

«Кто-то же должен».

Он не ответил, глядя на чирикающих за окном птиц.

– Я посижу здесь. Пока ты не уснёшь.

У Мии перехватило дыхание, хотя она не могла объяснить почему.

Он остался сидеть у её кровати, скрестив руки и закрыв глаза. Не спал, но и не бодрствовал. Просто был рядом.

Мия лежала и смотрела на него. На его лицо в утреннем свете: острые скулы, тёмные ресницы, складка между бровей, которая не разглаживалась даже в покое. На его сильные и надёжные руки, со шрамами и мозолями. На волосы, красные, как закат, упавшие на лоб непослушной прядью.

Она хотела протянуть руку и убрать эту прядь. Хотела так сильно, что пальцы сами дёрнулись. Но не стала.

Вместо этого она закрыла глаза и уснула с улыбкой на лице, мурчащим котом под боком и Дилюком Рагнвиндром на стуле у кровати.

***

Когда она проснулась, стул был пуст. На спинке висел его плащ.

Мия села и потянулась. Тело болело чуть меньше, чем утром. Голова не кружилась. Руки почти не дрожали.

Она протянула руку и коснулась плаща, пахнущего дымом и виноградной лозой. Его запах.

«Он оставил его специально. Чтобы мне было тепло, пока я сплю. Или чтобы я знала, что он был здесь».

Мия прижала ткань к лицу и вдохнула. Потом быстро убрала, потому что если Аделинда войдёт и увидит, как она нюхает плащ хозяина, то Мия умрёт от стыда.

Она осторожно встала, держась за стену. Добралась до умывальни и умылась. Посмотрела в зеркало. Привычное лицо: круглое, с веснушками, с тёмными глазами. Но что-то изменилось. Что-то в выражении, в глубине взгляда. Она выглядела старше, чем полтора месяца назад. Только не физически, а внутренне. Как будто за это время она прожила несколько лет.

Она причесала волосы гребнем с виноградными лозами. Зубцы мягко прошли сквозь кудряшки, разбирая узлы.

«Гребень его матери. Сапоги, которые он купил мне. Плащ, который он оставляет на стуле. Стул, который он принёс к моей кровати».

«Он говорит предметами. Каждый предмет, как слово. Гребень – доверие. Сапоги – забота. Плащ – тепло. Стул – его присутствие рядом. И если собрать всё это вместе, получится предложение. Длинное, неуклюжее, молчаливое предложение, которое он никогда не произнесёт вслух».

Мия убрала гребень, оделась и спустилась вниз.

На кухне Аделинда месила тесто. Руди сидел на подоконнике и следил за мухой с видом профессионального убийцы.

– Встала? – горничная обернулась. – Что-то рано. Я же сказала тебе, что нужно лежать.

Мия открыла рот, чтобы ответить. Из горла вырвался хрип, потом кашель, потом сиплое:

– Я не могу лежать три дня. Я сойду с ума.

– Ну, если тебе так уж скучно без работы, садись и чисти картошку. Только молча.

Мия села и взяла нож. Перед глазами внезапно всплыло воспоминание, как она впервые сама приготовила ужин для мамы, когда ждала её вечером с работы. Глаза заслезились, она потёрла их руками. Аделинда заметила это, отложила тесто, вытерла руки о передник и подошла.

– Снова грустишь о доме?

Мия кивнула.

Аделинда села рядом, и её плечо коснулось плеча Мии. Это прикосновение было таким простым и необходимым сейчас, что она заплакала по-настоящему. Слёзы капали на картошку, Аделинда молчала, поглаживая её по голове, а за окном пели птицы.

Через пять минут Мия вытерла лицо рукавом и высморкалась в салфетку. Подняла нож и продолжила чистить картошку.

– Аделинда, – позвала она шёпотом.

– Да, милая?

– Хоть я и далеко от дома, но рядом есть все вы, и мне правда от этого намного легче.

Горничная помолчала. Потом встала, вернулась к тесту и сказала, не оборачиваясь:

– Картошку чисть тоньше. Ты снимаешь полсантиметра мякоти вместе с кожурой, это преступление против кулинарии.

Мия сипло засмеялась сквозь слёзы.

***

К вечеру голос начал возвращаться. Не полностью, но сипение сменилось хрипотцой, и Мия могла произносить целые предложения, если не повышала тон.

Она сидела на заднем крыльце, укутавшись в плащ Дилюка (он так и не забрал его, а Мия не стала напоминать), и наблюдала, как солнце садится за виноградники. Кот лежал рядом, подставив живот закатным лучам.

Дилюк вышел на крыльцо. Он провёл весь день в кабинете, разбирая последствия их битвы с драконом: письма от Джинн, отчёты рыцарей, просьбы горожан о помощи в восстановлении повреждённых домов. Мия видела его только мельком, когда он проходил через кухню за кофе.

Сейчас он сел рядом. Не на расстоянии вытянутой руки, как обычно, а гораздо ближе – на расстоянии ладони.

Мия почувствовала, как ускорился пульс. Привычная реакция, хроническая, неизлечимая. Но вместе с ней пришло спокойствие. Она больше не боялась его близости. Не дёргалась, не краснела до ушей, не роняла вещи (в основном потому, что в руках ничего не было, но всё равно).

Они сидели и смотрели на закат.

– Джинн прислала благодарственное письмо, – сказал Дилюк. – Официальное. На гербовой бумаге, с печатью. Тебе.

– Мне? – голос Мии всё ещё был хриплым.

– Тебе. «За выдающуюся храбрость и самоотверженность при защите города Мондштадт от угрозы Ужаса Бури». Я положил его на стол в кабинете, можешь забрать.

– Я не была храброй. Я тряслась от страха и чуть не упала в обморок.

– Храбрость – это не отсутствие страха. Храбрость – это когда ты трясёшься от страха и всё равно делаешь то, что нужно.

Мия посмотрела на него. Он смотрел на виноградники, на горы, на небо, окрашенное в медовые и алые тона.

– Это ты сейчас придумал или прочитал в книге? – спросила она.

– Это сказал мой отец. Когда мне было восемь, и я боялся спуститься в погреб, потому что думал, что там живут монстры.

Мия моргнула. Дилюк только что рассказал ей историю из детства. Добровольно, просто так.

«Он открывается. Медленно, по миллиметру, как цветок, который так долго был закрыт, что разучился распускаться. Но открывается».

– И что было в погребе? – спросила она.

– Бочки с вином. И крыса. Она оказалась даже страшнее, чем я воображал.

– Ты боялся крысы?

– Мне было только восемь, а у неё были красные глаза и зубы размером с мой палец. Или мне так казалось.

Мия улыбнулась, представив маленького Дилюка с широко распахнутыми глазами, стоящего в тёмном погребе.

– Ты убежал?

– Нет. Отец стоял за моей спиной. Он сказал: «Она боится тебя больше, чем ты её. Сделай шаг, и она убежит». Я сделал шаг. Она убежала.

– И ты перестал бояться погребов?

– Я перестал бояться крыс. Погребов я боялся до десяти лет. Но никому не говорил.

Мия хрипло, но от души, рассмеялась. Дилюк посмотрел на неё с неожиданной мягкостью во взгляде.

– Не рассказывай Кэйе, – сказал он. – А то он будет подкладывать мне игрушечных крыс до конца жизни.

– Обещаю молчать. В обмен на историю.

– Какую историю?

– Любую. Из детства или путешествий. В общем, что-то из твоей жизни. Ты никогда не рассказываешь о себе. Я всегда знала тебя, только, как персонаж в игре. Но теперь я хочу знать тебя настоящего.

Дилюк задумался. Закат окрасил лицо в оранжевый и красный, а его волосы горели, как огонь.

– Когда мне было двенадцать, – начал он медленно, как будто каждое слово приходилось извлекать из глубокого колодца, – отец взял меня на виноградник в первый раз, как работника. Он сказал: «Ты наследник. Ты должен знать землю, на которой стоишь». Я работал целый день, собирая виноград. Руки были фиолетовые, спина болела, солнце пекло так, что кожа на носу облезла. Вечером я сидел на крыльце, и отец принёс мне стакан свежевыжатого сока. Из того самого винограда, который я собрал. Я попробовал, и это был лучший сок, который я пил в своей жизни. Не потому что он был вкусным и сладким. Потому что я его заработал.

Он замолчал, глянув на виноградники.

– Я до сих пор помню вкус, – добавил он тише.

Мия не двигалась и не дышала. Боялась, что если шевельнётся, этот драгоценный момент разобьётся, как стекло.

– Спасибо, что поделился со мной.

Он повернулся к ней, их глаза встретились.

– Ты просила историю. Я рассказал.

– Ты мог отказаться.

– Мог.

– Но не отказался.

Сверчки начали свою вечернюю песню. Руди перевернулся на другой бок.

– Почему? – спросила Мия.

Дилюк смотрел на неё, и у Мии закружилась голова, то ли от его взгляда, то ли от слабости.

– Потому что ты не боишься спрашивать. Все вокруг меня ходят на цыпочках. Рыцари, слуги, торговцы. Даже Кэйя обходит некоторые темы стороной, хотя делает вид, что нет. Но ты спрашиваешь прямо. Хотя неловко, с красными щеками и дрожащим голосом. И я...

Он замолчал и отвернулся.

– Ты что? – Мия подалась вперёд.

– Ничего. Забудь.

– Дилюк.

– Я сказал, забудь.

– Я не забуду. Ты начал фразу. Закончи.

Он посмотрел на неё. В его взгляде была борьба, которую Мия видела каждый раз, когда он стоял на краю чего-то, чего боялся больше, чем драконов и магов Бездны.

– Я привык к тебе, – произнёс он с таким трудом, как будто каждое слово весило тонну. – К твоим вопросам, твоему кофе по утрам. К тому, что ты спотыкаешься на ровном месте и разговариваешь с котом, как будто он всё понимает. А ещё, как краснеешь, когда я смотрю на тебя. И как поёшь на кухне, когда думаешь, что никто не слышит.

Мия перестала дышать.

– Я привык, – повторил он. – И мне это... не неприятно.

Из уст любого другого человека это звучало бы, как оскорбление. Из уст Дилюка Рагнвиндра, человека, который за полтора месяца произнёс больше слов, обращённых к ней, чем к кому-либо за последние четыре года, это звучало, как признание. Но сказать напрямую «мне это нравится», видимо, ещё претило его характеру.

Мия открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

– Мне тоже, – выдавила она. – Не неприятно. То есть приятно. Очень приятно. Я хотела сказать...

– Я знаю, что ты хотела сказать.

– Всё ты знаешь.

– Просто ты не очень хорошо скрываешь.

– Ужасно скрываю. Я худший шпион в истории Тейвата.

Уголок его рта дрогнул той самой почти-улыбкой, которая была дороже всех улыбок мира.

– Пора спать, – сказал он и встал. – Твоему голосу нужен отдых. Завтра продолжим.

– Продолжим что?

Он посмотрел на неё сверху вниз. Закат горел у него за спиной, и его силуэт был тёмным, как тень, с ореолом рыжего огня вокруг волос.

– Всё.

Он ушёл. Мия сидела на крыльце, накрытая его плащом, с бешено колотящимся сердцем и горящими щеками, и повторяла одно слово, как молитву:

«Всё. Он сказал «всё». Что он имел в виду? Работу? Расследование? Тренировки? Или...»

Руди ткнулся мордой ей в руку. Она машинально почесала его за ухом.

– Руди, – прошептала она. – Этот короткий и странный разговор был самым романтическим моментом в моей жизни. Я понимаю, как жалко это звучит, но мне плевать.

Руди мяукнул. Наверное, согласился. Или попросил рыбу. С котами никогда не знаешь наверняка.