глава 6

Это случилось в феврале. Мама уговорила папу поговорить - она готовила этот момент несколько недель, собираясь с духом, подбирая слова.

- Просто посмотри на него, Великобритания, - сказала она накануне. Я слышал их разговор через стенку. - Просто посмотри. Не как на врага. Как на человека.

Папа молчал долго. Потом сказал:

- Это ничего не изменит.

- А ты попробуй.

И вот мы сидим в гостиной. Я, папа, мама. России нет - он не готов, да и папа не готов. Это только первый шаг. Разговор ни о чём и обо всём сразу.

- Ты всё ещё с ним? - спрашивает папа.

- Да.

- Он живёт у твоего брата?

- Да.

- Он работает? Учится?

- Работает на стройке. Учится на заочном, перевёлся, когда ушёл из дома.

Папа сжимает подлокотник кресла. Я вижу, как он борется с собой. Каждая его клетка кричит: «Это неправильно! Это позор! Это не мой сын!» Но он молчит. Он делает усилие. Огромное усилие, которое я не замечал раньше, потому что видел только его злость.

- Он тебя не бьёт? - спрашивает папа.

- Что? - я не верю своим ушам.

- Твой... Россия. Он не поднимает на тебя руку?

- Нет! - я почти кричу. - Он скорее себя ударит, чем меня. Он не такой. Вообще не такой.

Папа кивает. Медленно. Будто что-то записывает в свой внутренний дневник.

- А шрамы? - вдруг спрашивает он. - Я слышал про шрамы.

Я замираю. Мама тоже. Она, кажется, не знала, что папа в курсе.

- Это не от Росса, - говорю я. - Это... он сам. Раньше. До меня.

- Зачем?

Я смотрю на отца. На его тяжёлую челюсть, на морщины у глаз. Он выглядит старым. Уставшим. И мне вдруг становится не всё равно.

- Потому что сложно ему было, - говорю я. - Над ним все издевались. Все. Дед. Одноклассники. Потому что он думал, что он больной. Потому что он никому не был нужен.

- А ты?

- А я захотел быть нужным, - отвечаю я. - И он разрешил.

Папа молчит. Долго. Так долго, что мама начинает ёрзать.

- Приведи его, - говорит он наконец. - На ужин. В воскресенье.

- Пап...

- Я не обещаю, что буду вежлив, - перебивает он. - Я не обещаю, что пойму. Но я обещаю... попробовать.

Это больше, чем я ожидал. Больше, чем надеялся.

- Спасибо, - говорю я.

Папа не отвечает. Встаёт и уходит в свой кабинет. Мама смотрит на меня - в её глазах слёзы. На этот раз не от боли. От надежды.

---

Россия нервничает так, как я не видел его никогда.

Он надел единственную рубашку, которую Кайл купил ему в секонд-хенде. Застегнул все пуговицы - до самого горла, чтобы не было видно шрамов. Волосы зачесал назад - шрам над бровью стал заметнее, но он не стал его прятать.

- Я не должен туда идти, - говорит он по дороге.

- Должен.

- Он ненавидит меня.

- Он не знает тебя.

- Он ударил тебя. За меня.

- И теперь хочет попробовать понять. - Я беру его за руку. - Ты не обязан прощать его. Но ты можешь дать ему шанс.

Росс смотрит на меня долгим взглядом. Потом кивает.

Ужин проходит тяжело.

Папа задаёт вопросы - как на допросе. Где работаешь, сколько получаешь, какие планы, есть ли жильё, почему бросил учёбу, почему ушёл из семьи, почему, почему, почему.

Россия отвечает. Коротко. Честно. Никакой жалости, никакой лжи.

- Я работаю на стройке. Получаю немного, но хватает. Планы - восстановить документы, снять комнату. Учёбу перевёл на заочку, закончу. От деда ушёл, потому что он меня бил. С детства. И я больше не хочу терпеть.

Папа откидывается на спинку стула.

- Твой дед - старый дурак, - говорит он.

- Возможно, - Росс не опускает взгляд. - Но он единственный, кто у меня был. До Америки.

Мама вдруг встаёт. Подходит к России. Он замирает - я вижу, как напрягаются его плечи. Она кладёт руку ему на плечо - легко, почти невесомо.

- У тебя теперь есть мы, - говорит она тихо. - Если захочешь.

Россия смотрит на неё. Его глаза становятся влажными - впервые на моей памяти.

- Спасибо, - выдавливает он.

Папа молчит. Но я вижу: он не возражает. Он ещё не готов сказать это сам. Но он молчит - и это уже победа.

---

В марте Россия наконец восстановил документы.

Канада возил его в паспортный стол, помогал собирать справки, ругался с чиновниками, которые требовали лишние бумажки. Дед не препятствовал - я думаю, он понял, что внук не вернётся. Но и не помогал. Бабушка тайком передала свидетельство о рождении, которое РСФСР прятал. Кан ездил за ним на другой конец города.

Когда Росс получил новый паспорт, он долго сидел на скамейке у здания, глядя на красную обложку.

- Я свободен? - спросил он. В его голосе было недоверие.

- Начинаешь быть свободным, - ответил я. - Это не одномоментно.

Он кивнул. Спрятал паспорт во внутренний карман куртки - туда, где бьётся сердце.

В апреле он снял комнату. Маленькую, в общаге на окраине, с продавленной кроватью и вечно капающим краном. Но свою. Первое место, которое принадлежало только ему.

Я помогал обустраиваться. Мы купили дешёвые обои, поклеили их вместе - криво, с пузырями, но нам было весело. Брат притащил старый торшер - такой же, как у него в студии. Россия поставил на полку книги - несколько потрёпанных томиков, которые забрал от бабушки.

- Это похоже на дом, - сказал он, оглядывая комнату.

- Потому что это дом, - улыбаясь ответил я.

---

В мае РСФСР нанёс ответный удар.

Он написал заявление в полицию - о том, что внук украл у него документы и деньги, что сбежал из дома, что находится под влиянием опасной компании. Полицейские заявились к России на работу.

Я узнал об этом от брата.

- Его увезли в отделение, - сказал он по телефону. Голос дрожал от ярости. - Дед написал, что Росс его избил и ограбил. Врёт, конечно. Но формально - заявление есть.

- И что теперь делать?

- Ждать. Я уже нанял адвоката - нашего старого знакомого, который вытаскивал меня из мелких передряг. Он говорит, что дело сфабриковано, но нужно время.

Росс вернулся через три часа. Бледный, злой, но не сломленный.

- Он сказал, что уничтожит меня, - рассказал русский. - Что я пожалею, что родился. Что он будет меня преследовать, пока я не вернусь домой и не стану 'нормальным'. - На последнем слове он руками показал кавычки

- Что ты ответил?

- Сказал, что лучше буду жить на улице, чем под его крышей. - Росс усмехнулся. - Полицейский, который вёл допрос, посмотрел на меня странно. Кажется, он поверил мне, а не деду. Сказал, что знает он таких стариков.

Адвокат разобрался за две недели. Свидетели подтвердили, что Росс работал в тот день, когда якобы ограбил деда. Бабушка дала показания - тайком, через адвоката, не называя себя. Сказала, что внук никогда не поднимал руку на деда. Что это дед бил его, а не наоборот.

Дело закрыли.

РСФСР звонил России ещё несколько раз - с незнакомых номеров, с чужих телефонов. Кричал, угрожал, требовал вернуться. Росс только сбрасывал вызовы. А позже поменял номер.

Бабушка позвонила раз - плакала, просила прощения, говорила, что не может уйти от деда, потому что старая и боится.

- Я не прошу тебя уходить, бабушка, - сказал Россия. - Я просто прошу тебя... живи. Я люблю тебя.

Она не перезванивала больше. Но иногда присылала сообщения. Два слово: «Живи счастливо».

---

В июне Россия сломался.

Не из-за деда. Не из-за работы. Не из-за полиции.

Из-за того, что однажды увидел себя в зеркале и не узнал.

Это случилось вечером, после тяжёлой смены. Я пришёл к нему в комнату - он сидел на полу, прижавшись спиной к стене, и смотрел в пустоту. Рядом - кухонный нож. Грязный, со следами каких-то овощей. Он не успел им ничего сделать. Или успел, но передумал.

Я упал перед ним на колени.

- Раш..?

Он не отвечал.

- Раш, посмотри на меня.

Он поднял глаза. В них не было льда. Была бездна.

- Я чуть не сделал это, - сказал он. Голос сел до шёпота. - Схватил нож. Приставил к запястью. И вспомнил тебя. Твоё лицо. Как ты смотришь на меня. Как будто я что-то значу.

- Ты значишь, - я взял его лицо в ладони. - Ты значишь всё.

- Я знаю. Поэтому не сделал. - Он посмотрел на нож. - Но я хотел. Очень хотел. Чтобы боль стала понятной. Простой.

Я убрал нож в ящик стола. Далеко. Потом сел рядом с ним, прижал к себе.

- Что случилось? - спросил я.

Он молчал долго. Потом выдохнул - шумно, рвано.

- Я шёл домой. И увидел его. Дед стоял у остановки. Смотрел на меня. Не подошёл, не заговорил. Просто смотрел. Тем же взглядом, что и тогда, когда бил. Я прошёл мимо. А внутри... внутри что-то сломалось. Я вдруг понял, что никогда не буду нормальным. Что он всегда будет во мне. В моей голове. Каждый раз, когда я смотрю в зеркало, я вижу не себя. Я вижу то, что он сделал.

Я обнимал его и слушал. Не говорил, что всё будет хорошо. Не обещал, что боль пройдёт.

- Ты не должен быть нормальным, - сказал я. - Ты должен быть живым. А живой - это разный. Иногда счастливый, иногда нет. Иногда сильный, иногда на полу с ножом в руке. Но ты здесь. Ты не сделал этого. Ты выбрал остаться.

- Я выбрал тебя, - поправил он.

- Выбрал себя, - сказал я. - Через меня.

Мы сидели на полу до утра. Он не плакал - он не умел плакать. Но он дрожал. Мелко, как в лихорадке. И я держал его, пока дрожь не утихла.

Утром брат привёз завтрак. Увидел наши лица, нож в ящике - догадался. Ничего не сказал. Просто сел рядом и протянул России кофе.

- Ты не один, - сказал он.

- Знаю, - ответил русский.

Это был не последний срыв. Я знал, что будут другие. Но этот мы пережили. Вместе.

---

В июле Россия сам позвонил деду.

Я был рядом - на всякий случай. Он говорил по телефону, стоя у окна. Я слышал только его слова.

- Не надо угрожать. Я не вернусь... Нет, ты не сможешь меня забрать. Я взрослый... Дедушка, я люблю тебя. Но я больше не могу тебя бояться... Если ты хочешь видеть меня - прекрати звонить в полицию. Прекрати писать заявления. Прекрати меня искать... Я приеду сам. Когда буду готов. Но не сейчас... Да, с ним. С Аме... Нет, я не стыжусь. Я стыдился раньше. Теперь - нет.

Он слушал деда долго. Лицо его было спокойным, но я видел, как побелели костяшки пальцев, сжимающих телефон.

- Хорошо, - сказал он наконец. - Я приеду. Один. Но если ты поднимешь на меня руку - я уйду навсегда. И ты меня больше никогда не увидишь.

Он положил трубку. Повернулся ко мне.

- В воскресенье я еду к нему, - сказал он. - Не проси остаться.

- И не буду, - ответил я. - Это твой бой.

Он улыбнулся - слабо, но искренне.

- Ты мой секундант?

- Всегда.

В воскресенье он уехал утром. Вернулся вечером - уставший, но живой. Без новых синяков.

- Он плакал, - сказал Россия. - Я никогда не видел, чтобы он плакал. Сказал, что боялся меня потерять. Что не умеет по-другому. Что его самого так воспитывали.

- А ты?

- Я сказал, что не оправдываю его. Но прощаю. - Он помолчал. - Для себя. Не для него. Чтобы жить дальше.

Он сел на кровать, взял меня за руку.

- Бабушка испекла мой любимый яблочный пирог, - сказал он. - Сказала, что хочет познакомиться с тобой. По-настоящему. Без страха.

- Я приду, - сказал я.

---

В августе пришло письмо.

Росс получил предложение о работе в соседнем городе - от бывшего мастера со стройки, который уехал и открыл своё дело. Работа была по специальности (он учился на строителя), платили больше, была возможность жильё от фирмы - маленькая комната при общежитии.

- Я поеду, - сказал Русс.

- Я знаю.

- Это далековато. Три часа на электричке.

- Я буду приезжать.

- А если не получится?

- Тогда ты будешь приезжать. - Я улыбнулся. - Это не конец, Раш. Это следующий шаг.

Он обнял меня. Крепко, почти больно.

- Я боюсь, - прошептал он.

- Чего?

- Что без тебя сломаюсь.

- Не сломаешься. - Я гладил его по спине, чувствуя под рукой рёбра, шрамы, тепло. - Ты сломался уже столько раз, что научился собирать себя заново. Теперь просто будешь собирать быстрее.

- А ты приедешь?

- Каждые выходные. Обещаю.

Он отстранился. Посмотрел на меня. В его глазах не было льда. Было что-то новое - надежда? Доверие? Любовь?

- Я люблю тебя, - сказал он.

Впервые. Прямо. Без проверок, без «наверное», без «но».

- Я тоже. - Улыбаясь во все 32 зуба, ответил я.

---

Эпилог. Начало

Он уехал в сентябре.

Мы стояли на перроне - я, Кан, мама. Папа не пришёл, у него был завал на работе, но он пожал Россу руку на прощание накануне. Сказал: «Держись там». Для папы это было почти признание.

Россия был в новой куртке, с рюкзаком за спиной. Он выглядел почти обычным - если не считать вечной тени под глазами.

- Не пропадай, - сказал Канада, хлопнув его по плечу. - Мы тебя вытащили из дерьма не для того, чтобы ты там снова утонул.

- Не утону, - ответил Росс. - Ты слишком много в меня вложил.

Брат усмехнулся. Отошёл к маме, оставив нас вдвоём.

Россия смотрел на меня. Долго. Так, будто хотел запомнить каждую черту.

- Ты первый, кто не испугался, - сказал он. - Когда все говорили, что я странный. Что у меня глаза мёртвые. Что от меня одни проблемы. Ты пришёл и сказал: «А мне нравятся».

- Потому что так и есть, - ответил я.

Он улыбнулся. Настоящей улыбкой - той, ради которой я готов был ждать годами.

- Я не знаю, что будет дальше, - сказал он. - Но теперь я хочу узнать.

Он поцеловал меня - быстро, при всех. На перроне кто-то охнул, кто-то отвернулся. Мама сжала губы, но не отвела взгляд. Канада молча смотрел в сторону, давая нам минуту.

- Приезжай, - сказал Росс.

- Каждые выходные, - повторил я.

Он сел в электричку. Я стоял на перроне, пока поезд не скрылся за поворотом.

Брат подошёл сзади, положил руку на плечо.

- Он справится? - спросил он.

- А у него есть выбор? - ответил я.

Мама молча взяла меня за руку. Впервые за долгое время - не дрожа, не сжимая в страхе, а просто - держа.

Дома меня ждал отец. Он сидел на кухне с чашкой кофе и смотрел новости. Ничего не сказал. Но когда я сел напротив, он подвинул ко мне вторую кружку.

Мне он налил чай.

- Чёрный, - сказал он. - Как он любит.

Я взял кружку.

- Спасибо, пап.

Он кивнул. Отвернулся к окну. Но я видел - его плечи чуть расслабились.

Дорога будет долгой. Я знал. Папа не станет принимать Россию завтра или через месяц. Мама будет плакать по ночам ещё не раз. Канада продолжит вглядываться в Руслана, ища подвох. РСФСР будет звонить - может, с проклятиями, может, с мольбами.

А Россия будет учиться жить без страха. Срываться, падать, вставать. И каждый раз, когда он посмотрит в зеркало, он будет видеть не монстра, не жертву, не сломанную игрушку.

А человека. Которого любят.

И этого достаточно. Для начала.