глава 5

Это случилось в субботу. Брат позвал нас в спортзал при университете - у него был ключ, потому что он иногда подрабатывал уборщиком по вечерам.

- Сыграем? - спросил он, кидая мяч России.

Тот поймал одной рукой, не глядя. Я видел это движение сотни раз - быстрые, точные пальцы, которые привыкли держать не только книги и сигареты.

- Не умею, - сказал Россия.

- Врёшь, - усмехнулся Канадец. - У тебя руки баскетболиста. Давай, не стесняйся.

Россия посмотрел на мяч. Потом на меня. Я пожал плечами - мол, дело твоё.

Он вздохнул. Снял толстовку.

Я замер.

Под толстовкой оказалась футболка с коротким рукавом, и я впервые видел его руки так открыто. Шрамы - да, они были. Белые полосы на предплечьях, старые, как рубцы от войны, которую он вёл сам с собой. Но не они приковали моё внимание.

У него были плечи. Широкие, сильные, с чёткими мышцами, которые не спрячешь под мешковатой одеждой. Руки - жилистые, с мощными предплечьями. Грудь - широкая, рельефная.

Я знал, что он худой. Но "худой" - не то слово. Он был спортивным. Натренированным. Как человек, который привык полагаться только на своё тело.

- Ты качаешься? - спросил того Канада. В его голосе было уважение.

- Отжимания. Турник во дворе. - Руслан крутанул мяч на пальце - легко, привычно. - денег на спортзал нет.

- И давно ты так?

- Давно. Ещё с детства. Когда тебя бьют - учишься или защищаться, или терпеть. Я выбрал первое.

Кан кивнул. Ничего не сказал про шрамы - я заметил, что он смотрит на них ровно секунду, а потом переводит взгляд на мяч.

- Тогда показывай, на что способен.

Они начали играть.

И это было нечто.

Канада всегда был хорош в баскетболе - я помнил, как он таскал команду школы на чемпионатах. Но Росс... Росс двигался иначе. Плавно, экономно, без лишних движений. Он не прыгал высоко, но его броски были точными до неприличия. Он не говорил ни слова - только тяжело дышал, когда вёл мяч к кольцу. Канада пытался его обыграть - раз, другой, третий. Но Росс каждый раз оказывался в нужном месте. Не блистал. Не показывал трюков. Просто забирал мяч и закидывал. Раз за разом. Как машина.

- Ты серьёзно? - выдохнул Кан, когда счёт стало пятнадцать - десять в пользу русского. - Где ты так научился?

- В школе. На заднем дворе. Там было кольцо без сетки. Я играл один. Часами. - Он поймал мяч и замер. - Это было единственное место, где меня не трогали.

Брат опустился на скамейку, вытирая пот со лба.

- Ты бы мог играть профессионально, - сказал он. - У тебя талант.

Росс пожал плечами.

- Не для меня.

- Почему?

- Потому что для этого нужно верить, что у тебя есть будущее, - тихо сказал Руслан. - А я долгое время не верил.

Он сел рядом со мной, взял мою руку. Пальцы у него были горячие после игры - живые. Я сжал их.

- А теперь? - спросил я.

Он посмотрел на меня. Улыбнулся - той улыбкой, которую я видел всё чаще.

- Теперь учусь.

---

Через две недели после баскетбольной игры мама сделала нечто неожиданное.

Она поймала меня на кухне, когда я наливал кофе. Папа уехал на встречу, Канада ещё не вернулся. Мы были одни.

- Приведи его, - сказала она тихо.

- Кого? - я не понял.

- Россию. Твоего... - она запнулась, подбирая слово, - друга.

Я замер с кружкой в руках.

- Мам...

- Я не говорю, что я принимаю это, - быстро сказала она. - Я не знаю, смогу ли когда-нибудь. Но я хочу посмотреть на него. Своими глазами. Твой отец не должен знать.

Я поставил кружку. Посмотрел на неё. На её уставшее лицо, на седые волосы, которых ещё год назад не было.

- Почему? - спросил я. - Почему ты решилась?

Она долго молчала. Потом села на стул и прикрыла глаза.

- Потому что ты мой сын, Америка. И я потеряла тебя задолго до того, как ты ушёл. Я не хочу терять окончательно.

Я подошёл и обнял её. Она не обняла в ответ - но и не оттолкнула. Замерла, как птица, которая не знает, взлететь или остаться.

Это был не прорыв. Это была трещина во льду. Но я знал: лёд не тает быстро. Иногда достаточно того, что он просто начинает трескаться.

---

Россия согласился прийти к нам домой в следующий вторник, когда папа должен был быть на работе допоздна.

Он нервничал. Я видел это по тому, как он поправлял воротник - раз за разом, хотя футболка сидела идеально. По тому, как он перебирал пальцы. По тому, как молчал всю дорогу.

- Она не кусается, - сказал я.

- Я знаю. - Он выдохнул. - Боюсь не её.

- А чего?

- Того, что она увидит во мне то же, что и все. Чудовище.

Я остановился. Взял его за плечи, заставил посмотреть на меня.

- Ты не чудовище, - сказал я.

- А кто?

- Человек, - ответил я. - Самый живой человек из всех, кого я знаю.

Он не ответил. Но в его глазах страх немного утих.

Мама ждала в гостиной. Она накрыла стол - чай, печенье, даже торт, который пекла сама. Я не помнил, когда она в последний раз пекла торт.

- Здравствуйте, - сказал русский. Голос низкий, но ровный. Он смотрел на неё без вызова - просто смотрел. - Я Россия.

Мама молчала долго. Так долго, что я уже хотел вмешаться. Но она вдруг сказала:

- У тебя глаза уставшие, мальчик. Ты спишь?

Росс моргнул - я видел, что вопрос застал его врасплох.

- Стараюсь, - ответил он.

- А ешь?

- Когда получается.

Мама перевела взгляд на меня - в нём было что-то новое. Не страх. Не злость. Что-то похожее на понимание.

- Садись, - сказала она. - Будем пить чай.

Они сидели за столом полтора часа. Мама расспрашивала Россию об учёбе, о книгах, о том, откуда он родом. Он отвечал коротко, но не грубо. Один раз она спросила о родителях. Росс помолчал секунду и сказал:

- Мама умерла, когда я был маленьким. Отец... его нет.

- А дедушка?

- Есть. - Он опустил глаза. - Бабушка тоже.

Мама не стала спрашивать дальше. Я видел, что она поняла больше, чем он сказал.

Когда Россия ушёл, она долго сидела на кухне, глядя в пустую чашку.

- Он хороший? - спросила она наконец.

- Да, мам. Очень хороший. Просто сломанный.

Она кивнула. Встала. Вымыла посуду.

- Пусть приходит ещё, - сказала она, не оборачиваясь. - Только когда отца нет.

Я кивнул. Хотя она меня не видела.

---

Через месяц РСФСР узнал всё.

Соседка - та же, что и раньше, - видела их в городе. Но в этот раз они не просто гуляли. В этот раз Россия поцеловал меня на скамейке в парке. Соседка оказалась знакомой знакомой деда. Новости в маленьком городе распространяются быстрее пожара.

В тот же вечер Росс не вышел на связь.

Я звонил. Писал. Молчание.

Кан поехал к их дому в полночь - я не знал, он сказал уже потом. Дед стоял на крыльце с сигаретой и смотрел на улицу. Кан не решился подойти - сам признался, что испугался. Не физически. А того взгляда. Тяжёлого, как свинец.

На следующий день Росс написал.

Одно слово: Медвед;«Живой».

Больше ничего. Я не спал трое суток.

На четвёртый день я сам поехал к его дому.

Стоял декабрь, шёл снег. Я дрожал в тонкой куртке, но не чувствовал холода - внутри горело пламя страха и злости. Я позвонил в дверь.

Открыл дед.

Я никогда не видел его так близко. Коренастый, с седыми усами и тяжёлой челюстью. В глазах - лёд, который не таял никогда.

- Ты тот самый, - сказал он. Без вопроса.

- Я Америка. - Голос не дрогнул. - Я пришёл за Россией.

- Его здесь нет.

- Я знаю, что он здесь.

Дед шагнул вперёд - я не отступил.

- Ты испортил моего внука, - сказал он тихо. - Он был нормальным мальчиком. А теперь... - он сплюнул на снег. - Убирайся, пока я не вызвал полицию.

- Вызовите, - сказал я. - Расскажете им, почему у вашего внука синяки по всему телу? Или почему он боится выходить из дома?

РСФСР замер. В его глазах промелькнуло что-то - удивление? ярость? страх?

- Ты ничего не знаешь, щенок.

- Я знаю достаточно. И я не уйду, пока не увижу его.

Из-за спины деда выглянула бабушка - маленькая, испуганная, с красными глазами.

- РСФСР, - сказала она тихо. - Пусть мальчик войдёт. На улице холоде же.

- Молчи, - рявкнул дед. Но она не отступила - впервые за всё время я видел в её глазах что-то, кроме покорности.

- Пусть войдёт, - повторила она твёрже. - Это его выбор. И выбор внука. Ты не можешь запереть его навсегда.

Дед смотрел на неё долго. Потом отступил. Пропустил меня внутрь.

Квартира пахла старостью и табаком. В углу комнаты на диване сидел Росс. Бледный, с синяком под глазом, с разбитой губой. Но живой.

- Ты пришёл, - сказал он. Голос хриплый, будто он не говорил несколько дней.

- Я всегда прихожу, - ответил я.

Я сел рядом с ним. Взял за руку. Игнорируя взгляд деда, который прожигал мне спину.

- Уйдём, - сказал я.

Росс покачал головой.

- Не могу. Он... он забрал мои документы. Деньги. Телефон. Бабушка тайком дала мне написать тебе.

- Я добуду новые документы. Кан поможет. Мы что-нибудь придумаем.

Дед шагнул к нам.

- Никуда он не уйдёт, - сказал он. - Он мой внук. И он останется здесь, пока не вылечится.

- От чего? - я встал, посмотрел ему в глаза. - От любви? Это не болезнь, это не грех. Это просто любовь. И если вы не можете этого понять - это ваша проблема, не наша.

Дед занёс руку.

Я не закрылся.

Удар не пришёлся. Россия встал между нами - быстрее, чем я успел моргнуть. Он поймал руку деда на полпути. Не грубо. Просто - зафиксировал.

- Не трогай его, - сказал Россия. Тихо. Спокойно. Но в его голосе была сталь. - Можешь бить меня. Всегда мог. Но его - нет.

Дед смотрел на него с удивлением - я видел, что он не узнаёт своего внука. Этот Россия не был тем мальчиком, который молча терпел побои. Этот Россия был мужчиной.

- Ты пожалеешь, - сказал дед, опуская руку. - Вы оба пожалеете.

- Может быть, - сказал Росс. - Но это будет моя жизнь. Мои ошибки. Не ваши.

Он взял меня за руку. Мы вышли в коридор. Бабушка стояла у стены, прижимая платок к лицу.

- Прости, внучек, - прошептала она. - Я не могу...

- Всё хорошо, бабушка, - Росс поцеловал её в щёку. - Ты сделала, что могла. Я люблю тебя.

Мы вышли на улицу. Снег всё шёл. Россия дрожал - он был без куртки.

Я снял свою. Накинул ему на плечи.

- Что теперь? - спросил он.

- Теперь будем жить, - ответил я. - Наперекор всем.

---

Росс остался у брата в студии.

Отец не знал - мы сказали, что Россия живёт у дальнего родственника. Канада принёс раскладушку, постелил чистое бельё. Поставил в углу старенький торшер, чтобы можно было читать ночью.

- Если дед заявит в полицию, я здесь? - спросил Руслан.

- Ты совершеннолетний, - ответил старший. - Он не может тебя удерживать. Документы восстановим. Телефон новый купим. Деньги... заработаем.

- Я тебе должен буду.

- Не надо, - Кан покачал головой. - Ты брату моему нужен живым и здоровым. Это достаточная плата.

Они сыграли в баскетбол на следующий день. Я сидел на трибуне и смотрел, как они двигаются - синхронно, словно играли вместе годами. Канада смеялся - я уже давно не слышал его смеха. А Россия не смеялся, но его лицо было счастливым.

- Ты бы мог быть моим братом, - сказал канадец после игры, вытирая лицо полотенцем.

- У тебя уже есть брат, - ответил Росс.

- Ну и что? Ты получше будешь.

- Ээээ! Я не понял. - Тут встрял в разговор недовольный я

Они посмотрели друг на друга. И оба синхронно засмеялись. Канада засмеялся, как обычно, а Росс... Он смеялся тихо, прикрывая рот рукой, и, клянусь богом, это было самое милое, что я когда-либо видел, и, смотря на эту картину, я не мог не сдержать свою улыбку.

- Иди сюда, - Кан посмотрел на Росса и протянул руку. Они дали друг другу пять - простой дружеский жест, но он значил куда больше.

Я смотрел на них и чувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Мои два мира наконец-то соединились.

---

Россия устроился на стройку через месяц после побега.

Чёрная работа, низкая оплата, ранние подъёмы. Но он не жаловался. Каждое утро уходил затемно, возвращался к вечеру - грязный, уставший, но живой.

- Ладони в кровь стёр, - сказал он однажды, показывая мне руки.

Я взял их, поцеловал мозоли. Он улыбнулся.

- Ты странный, - сказал он.

- Знаю.

Он копил деньги. В маленькой коробке из-под чая лежали купюры - сначала редкие, потом всё больше. Канада помогал найти подработку на полставки, Росс соглашался на всё.

- Когда накоплю, сниму комнату, - говорил он. - Чтобы не сидеть на шее у твоего брата.

- Кан не против.

- Я против. Я и так ему слишком многим обязан.

Я не спорил. Я знал: ему важно быть самостоятельным. Свобода для него была дороже денег

---

Тридцать первого декабря мы собрались у Канады.

Маленькая ёлка, купленная на распродаже. Самодельные украшения из фольги и бумаги. Канадец пытался приготовить утку по маминому рецепту и чуть не спалил кухню. Мы смеялись. Смеялись так, что болели животы.

Россия не пил - он вообще не пил, боялся потерять контроль. Но он улыбался. Настоящей улыбкой.

Когда часы пробили полночь, Канада поднял бокал.

- За нас, - сказал он. - За тех, кто остался. За тех, кто не сдался.

Мы чокнулись.

Брат пошёл звонить маме - договорился, что поздравит её, пока папа в душе. А мы с Россом остались на кухне.

Он смотрел в окно. Снег падал на тёмный двор, укрывая грязь и старые следы.

- Ты счастлив? - спросил я.

Он повернулся ко мне. Взял моё лицо в ладони - грубые, мозолистые, но такие тёплые.

- Я учусь быть счастливым, - сказал он. - Это тяжелее, чем учиться не бояться.

- Но ты учишься?

- Да, - он поцеловал меня. Медленно, как в первый раз на крыльце. Но теперь в его поцелуе не было проверки - была благодарность. - С тобой легче.

- Легче - это не значит просто, - сказал я.

- Знаю. Но это значит - возможно.

Мы стояли обнявшись в тесной кухне, слушая, как братец заливает маме в телефон что-то про Рождество. За окном падал снег. Где-то далеко, в доме родителей, отец смотрел телевизор в одиночестве, а мама плакала в спальне - от любви, от боли, от невозможности принять то, что она ещё не приняла.

Но здесь, в этой маленькой студии, было тепло. И было будущее. Не лёгкое, не гладкое, не обещанное никем. Но наше.

Россия уткнулся носом мне в плечо и выдохнул.

- Я никогда не думал, что доживу до двадцати, - сказал он тихо. - А теперь мне двадцать один. И я хочу дожить до ста. С тобой.

Я поцеловал его в макушку.

- Доживём, - сказал я. - Вопреки всем.