Глава 4

Прошло ещё два месяца.

Два месяца холода. Два месяца тишины в доме. Два месяца тайных встреч на крыше, в парках, в подворотнях. Два месяца синяков - моих от отца (ударил ещё дважды, оба раза за "неуважение", когда я отказывался ходить на встречи с "правильными" девушками, которых подбирала мама) и его от деда (Росс не жаловался, но я видел, как он морщится, когда садится, и как прячет спину даже от меня).

Кан всё это время держался в тени. Он не лез, не советовал, не осуждал. Но я чувствовал его взгляд - изучающий, беспокойный. Он смотрел на меня, когда я уходил на встречи с Россом. Смотрел, когда я возвращался с новыми синяками, которые не мог объяснить учебой. Смотрел, когда я молча ел за ужином, а папа делал вид, что меня нет.

Однажды он заговорил.

- Ты всё ещё с ним? - спросил он, когда мы остались на кухне одни.

- Да.

- Он тебя бьёт?

- Что? Нет! - Я даже возмутился. - Росс бы никогда...

- Я вижу синяки, Аме. - Канада повернулся ко мне. - Не на нём. На тебе. Ты думаешь, я слепой? Папа тебя бил? Или кто?

Я промолчал.

- Понятно, - сказал Канада. - Значит, не только дед этого русского - псих.

- Не трогай его семью, - резко ответил я. - Ты не знаешь, через что он прошёл.

- Не знаю, - согласился Кан. - Потому что ты мне не рассказываешь. Потому что он вообще ни с кем не разговаривает. Как я могу понять, хороший он человек или нет, если единственное, что я о нём знаю - он молчит и смотрит исподлобья?

Я хотел сказать что-то резкое, защитить Россию, но осекся. Потому что Кан был прав.

- Дай мне шанс, - сказал он вдруг.

- Что?

- Дай мне шанс узнать его. Самому. Не через тебя.

Я насторожился.

- Что ты задумал?

- Ничего плохого, - брат поднял руки. - Честно. Я просто хочу поговорить с ним. Без тебя. Увидеть, какой он, когда ты не рядом.

- Зачем?

Канада помолчал. Потом сказал тихо, почти нехотя:

- Потому что ты мой брат. Потому что я не хочу, чтобы ты страдал. Потому что если он тот, за кого ты его принимаешь - я хочу это увидеть. А если нет - я хочу это увидеть тоже.

Я долго смотрел на него. На его честное, уставшее лицо. На руки, которые он сжимал в замок - верный признак, что он волнуется.

- Я спрошу у него, - сказал я наконец.

Кан кивнул.

- Предупреди, что я не кусаюсь.

---

Россия выслушал меня молча.

Мы сидели на нашей крыше. Был поздний вечер, город внизу горел огнями, похожими на россыпь драгоценностей. Он курил - последнее время снова начал, и я не запрещал, потому что понимал: иногда дым помогает не сойти с ума.

- Твой брат хочет со мной встретиться, - повторил он. Без вопросительной интонации.

- Да. Без меня.

Россия выдохнул дым в звёздное небо.

- Зачем?

- Хочет понять, какой ты.

- А какой я?

- Вот и я о том же, - сказал я. - Ты никому не показываешь, какой ты. Даже мне иногда кажется, что я знаю только половину.

Он повернул голову, посмотрел на меня. В его глазах не было обиды. Было что-то вроде усталого согласия.

- Он не будет меня бить? - спросил Росс.

- Кан? - я чуть не рассмеялся. - Он скорее себя ударит. Нет, он не такой.

- А какой?

- Запуганный. - Я сам удивился своему ответу, но это была правда. - Он боится за меня. И поэтому злится. Не на тебя. На обстоятельства.

Росс кивнул. Потушил сигарету. Долго сидел молча, глядя куда-то вдаль. Потом сказал:

- Хорошо. Пусть назначает время.

---

Брат выбрал маленькое кафе на окраине города. Уютное, почти никому не известное, с деревянными столами и запахом корицы. Он пришёл за пятнадцать минут до назначенного времени - я знал, потому что он сам мне сказал.

«Я волнуюсь, как девчонка перед свиданием», - написал он в сообщении. Я не ответил. Потому что сам волновался не меньше.

Россия не опаздал. Он вошёл ровно в семь - бесшумно, как тень. В тёмной толстовке с длинными рукавами, в старых джинсах, с неизменной чёлкой, закрывающей шрам. Огляделся. Увидел Канаду - тот махнул рукой из дальнего угла.

Россия сел напротив. Не поздоровался. Просто сел и посмотрел. Канада не отвёл взгляд - я бы удивился, но брат вообще никогда не отводил взгляд.

- Канада, - представился он.

- Россия, - представился тот в ответ.

Молчание. Официантка подошла, приняла заказ. Кан взял чёрный кофе. Росс - чёрный чай. Я представил эту картину и усмехнулся про себя: два человека, которые никогда не должны были оказаться за одним столом, сидят и делают вид, что это нормально.

- Я не собираюсь тебя отчитывать, - начал Канада. - И допрашивать тоже. Я просто хочу понять.

- Понять что?

- Почему мой брат смотрит на тебя так, будто ты - единственный источник света в тёмной комнате.

Росс опустил глаза. Пальцы его лежали на столе неподвижно, как у статуи.

- Он сам так решил, - тихо сказал он. - Я не заставлял.

- Я знаю. Он дурак, когда влюбляется. Всегда таким был. Ещё в детстве притащил домой больную ворону и лечил её две недели, хотя все говорили, что она сдохнет. Не сдохла, кстати. Улетела потом.

Кан рассказывал это будто между прочим, но я знал: он не случайно выбрал эту историю. Он хотел сказать: «Мой брат - дурак. Но дурак с большим сердцем. Не разбей его».

Русский, кажется, это понял

- Я не собираюсь его бросать, - сказал он. - И причинять боль - тоже. Я знаю, что ты думаешь. Что я странный. Что я опасный. Что от меня одни проблемы.

- Я думаю, что ты скрытный, - поправил старший. - Молчаливые люди часто оказываются либо самыми надёжными, либо самыми опасными. И я пока не понял, к какой категории относишься ты.

- Можешь спросить что хочешь, - Росс поднял глаза. - Я отвечу.

Брат откинулся на спинку стула. Посмотрел на него долгим взглядом - я знал этот взгляд, так он смотрел на сложные задачи, когда не мог найти решения.

- Зачем ты с ним? - спросил он наконец.

- В каком смысле?

- В прямом. У тебя такое лицо, будто ты не ждёшь от жизни ничего хорошего. Зачем тебе мой брат? Чтобы смотреть, как он светится? Или чтобы научиться светиться самому?

Россия молчал так долго, что Канада уже, наверное, подумал, что ответа не будет.

- Второе, - сказал он наконец. Голос сел. - Он... заставляет меня думать, что я могу быть нормальным. Что я не...

Он не договорил. Кайл не стал дожимать.

- У тебя есть шрамы, - сказал он вдруг. Не вопрос, утверждение.

Россия замер.

- Когда ты входил, рукав задрался, - объяснил Канада. - Я видел.

- И что ты думаешь? - спросил Россия. В его голосе не было вызова. Была усталость. Как у человека, который слишком много раз объяснял, почему он сломан.

- Я думаю, что ты прошёл через дерьмо, - Кан пожал плечами. - И что ты всё ещё здесь. Это уже что-то значит.

Росс не ответил. Но его плечи чуть расслабились. Словно он всю жизнь ждал, что кто-то скажет эти простые слова: «Ты прошёл через дерьмо. Но ты здесь. Это важно».

Они сидели ещё час. Говорили о книгах - барт, к моему удивлению, читал Достоевского. Руслан ожил, когда речь зашла о «Преступлении и наказании» - его голос стал громче, глаза зажглись. Кан слушал, иногда задавал вопросы, и по его лицу было понятно - он начинает понимать. Не всё. Не до конца. Но хотя бы - кто сидит перед ним.

Когда они вышли из кафе, Канада протянул руку.

- Я не говорю, что теперь доверяю тебе, - сказал он. - Но я больше не считаю тебя врагом.

Россия посмотрел на его ладонь. Медленно, будто преодолевая что-то внутри, пожал её.

- Спасибо, - сказал он.

- За что?

- Что пытаешься.

Кан усмехнулся. Хлопнул его по плечу - по-свойски, как хлопал меня.

- Ты странный, - сказал он. - Но, может быть, это не так плохо.

---

Я ждал Русса на крыше.

Он пришёл молча, сел рядом, долго смотрел в темноту. Я не торопил.

- Твой брат... - начал он наконец. - Он не такой, как я думал.

- Какой ты думал?

- Таким же, как твои родители. Осуждающим. Холодным. - Он помолчал. - А он просто боится. За тебя.

- Я знаю.

- Он спросил про шрамы, - Руслан машинально потянулся к рукаву, но остановился. - Я не стал врать. Сказал, что они старые. Что новых нет. Он кивнул и не стал лезть дальше.

- Кан умеет не лезть, когда не надо, - сказал я.

- Он сказал, что я «прошёл через дерьмо». - Росс усмехнулся. - Я никогда не думал об этом так. Просто... шёл. Не оглядываясь.

- А теперь?

Он повернулся ко мне. В лунном свете его лицо казалось вырезанным из мрамора - острое, бледное, красивое. Но глаза не были холодными.

- Теперь иногда оглядываюсь, - сказал он. - И вижу тебя. Это помогает.

Он поцеловал меня. Тихо, долго, так, будто хотел запомнить этот момент на случай, если завтра нас разлучат.

Я держал его за руку и чувствовал, как бьётся его пульс. Сильно. Живо. Как у человека, который всё-таки решил жить.

---

Через неделю после встречи с Каном Росс пришёл ко мне с новой травмой.

Ссадина на скуле, разбитая бровь, синяк на шее - там, где пальцы. Он не плакал, но я видел: ему больно. Не только физически.

- Дед узнал, - сказал он, когда мы уединились в парке. - Соседка видела нас в городе. Сказала, что мы гуляли слишком близко. Слишком... по-дружески. Он понял.

- Что он сделал?

- Побил, - коротко ответил Руслан. - Как всегда. Сказал, что я позор. Что он выбьет из меня эту дурь. Что если узнает, что я с кем-то встречаюсь - убьёт сначала того парня, а потом меня.

- Он не может...

- Может, - Росс перебил. - Ты не знаешь его. Он может всё. Он привык всё контролировать. А я - я его вещь. Игрушка, которую можно бить и ставить в угол. Бабушка плакала, но не вмешалась. Она не умеет. Боится.

Я обнял его. Он не сопротивлялся - прижался к моей груди и замер, будто хотел спрятаться от всего мира.

- Мы уедем, - сказал я. - Когда-нибудь. Далеко. Найдём место, где никто нас не тронет.

- Когда-нибудь, - эхом повторил он. - А что делать сейчас?

Я не знал. Я держал его и слушал его дыхание, и понимал, что сейчас мы никуда не уедем. Что у нас нет денег, нет жилья, нет поддержки. Есть только мы и этот холодный город, который нас ненавидит.

Но у нас был мой старший брат. И это оказалось важнее, чем я думал.

---

Канада узнал о новом избиении, потому что я не сдержался и рассказал.

Зря, наверное. Но я устал носить всё в себе. Мы сидели на кухне, пили чай, и я вдруг выложил всё - про деда, про соседку, про угрозы, про ссадины, которые русский пытается скрыть даже от меня.

брат слушал меня молча. Его лицо становилось всё жестче.

- Ты серьёзно? - спросил он, когда я закончил. - Его дед, фак, просто психически больной.

- С детства. Это не новость.

- А мы можем что-то сделать? Полиция? Социальные службы?

- Росс явно не заявит. Боится. Дед - единственный опекун, кроме бабушки. Если их заберут - он останется один.

Брат сжал кружку так, что костяшки побелели.

- Значит, ничего нельзя сделать, пока он сам не решится, - сказал он мрачно. - Хреново. Тупик.

- Угу.

Он помолчал. Потом встал и достал из шкафа аптечку.

- Завтра я хочу его видеть, - сказал он. - Пусть приходит. Если дед спросит - скажет, что идёт к другу. Не врёт же.

- К какому другу? У него никого нет.

- Теперь есть, - сказал Кан, указывая на себя. - Я.

Я не нашёл слов. Просто смотрел на своего старшего брата, который всегда казался мне немного чёрствым и отстранённым, и видел в нём что-то новое. Твёрдость, которая была не жестокостью, а защитой.

Росс пришёл на следующий день. Увидел Кана на пороге и замер - как зверёк, готовый бежать.

- Иди сюда, - сказал Кан Голос грубоватый, но в глазах - нежность, которую я редко видел. - Буду обрабатывать твои раны, раз ты сам не умеешь.

Росс не двинулся.

- Я не хочу, чтобы меня жалели, - сказал он.

- А никто и не жалеет, - ответил Канада. - Просто помогаю. Ты же помогаешь моему брату не сойти с ума? Вот и я помогу тебе не сдохнуть от заражения крови. Идём.

Росс перевёл взгляд на меня. Я кивнул.

Он вошёл. Сегодня на стул в прихожей, позволил моему брату обработать ссадины. Канада работал молча, аккуратно - я и не знал, что он умеет так осторожно касаться.

- Ты должен думать о будущем, - сказал брат, заклеивая бровь пластырем. - Нельзя вечно прятаться и терпеть побои. Ам тебя любит. Я начинаю понимать почему. Но любовь не спасёт, если ты сломаешься окончательно.

- Что ты предлагаешь? - спросил русский.

- Копить деньги. Искать варианты. Я помогу. Мы поможем. - Кан отступил, оглядывая свою работу. - А пока - ты не один. Запомни это.

Россия смотрел на него долго. Потом перевёл взгляд на меня. И улыбнулся - той редкой, настоящей улыбкой, которая появлялась только когда он забывал бояться.

- Двое ненормальных, - сказал он. - Ваша семейка.

- Добро пожаловать, - ответил братец. - Ты теперь тоже почти семья. Терпи.

---

Родители не знали, что Росс бывает в доме.

Мы прятались в моей комнате, когда они уходили. Или собирались у Канады - он наконец-то снял небольшую студию недалеко от универа, чтобы не жить под вечным контролем отца. Это было наше убежище. Маленькое, тесное, с продавленным диваном и вечно сломанным чайником. Но там мы могли быть собой.

Отец всё ещё не разговаривал со мной. Мама иногда пыталась - спрашивала про учёбу, про погоду, про здоровье. Но стоило мне заговорить про русского, она замолкала и уходила.

Я не давил. Я знал, что время не лечит - но иногда оно хотя бы притупляет боль.

Однажды вечером мама зашла в мою комнату. Села на край кровати. Долго молчала.

- Ты всё ещё его любишь? - спросила она.

- Да, мам.

- И ничего не изменится?

- Нет.

Она заплакала. Тихими, сухими слезами, которые вытирала краем рукава.

- Я хочу понять, - сказала она. - Я пытаюсь. Но мне тяжело. Твой отец... он говорит такие вещи. Про ад. Про болезни. Я боюсь, что ты попадёшь в ад, Аме.

- Если бог есть, мам, - сказал я, - он любит всех. Даже таких, как я.

Она ушла, не ответив. Но на следующий день она положила на стол два стакана с чёрным чаем - один для меня, второй, я знал, для него.

Он не пришёл в тот день. Но я всё равно выпил оба.

---

Ночью, когда я лежал без сна, пришло сообщение от Росса.

Медвед:«Я сегодня говорил с бабушкой. Сказал, что люблю тебя. Она не ответила. Просто обняла и заплакала. Наверное, это значит да? Или Она не знает, что ей делать. Но! Она не ушла и не назвала меня больным. Всё же я думаю, это что-то да значит»

Я ответил:

Бургер:«ДаЭто МНОГО что значитИ поэтомуМы справимся. Далеко не сразу Но главное справимся».

Он ответил через минуту. Всего одно слово.

Медвед:«Верю».

Я закрыл глаза и улыбнулся. Потому что в этом одном слове было всё - его вера в нас, его решимость, его жизнь, которую он однажды чуть не забрал, но теперь отдал мне.

Мы не знали, сколько ещё продлится эта война. С родителями. С дедом. С целым миром, который хотел нас сломать.

Но мы держались.

И теперь у нас было трое: я, он и брат, который стал мостом между двумя берегами, которые никогда не должны были встретиться.

«Справлюсь», - подумал я.«Справимся», - поправил себя.

Потому что теперь я знал: не всё в одиночку. Иногда можно попросить помощи. И это не слабость. Это - смелость.