глава 3

Первые две недели наших отношений похожи на сон.

Я просыпаюсь и первым делом проверяю телефон - есть ли сообщение от Русса. Иногда есть. Чаще всего одно слово: «Спишь?» или «Приходи». Я прихожу. Всегда.

Мы встречаемся в парке, на крыше, в заброшенных дворах. Никогда у него дома - после того вечера с дедом Росс боится, что старик что-то заподозрит. Никогда у меня - потому что родители дома, а Канада... Канада не злой, но он смотрит. Слишком пристально. Слишком долго.

Я не знаю, что он думает. Он почти ничего не говорит мне о России. Только однажды, когда мы остались на кухне вдвоём, спросил:

- Ты уверен в нём?

- В чём?

- В том, что он не принесёт тебе проблем.

- Каких проблем?

Кан пожал плечами. Помолчал. Сделал глоток кофе.

- Он странный, Аме. Молчит всё время. Смотрит исподлобья. Я не говорю, что он плохой. Но я не знаю, что у него в голове. А ты влюблён - ты вообще ничего не видишь.

- Я вижу достаточно.

- Надеюсь. - Он встал, поставил кружку в мойку. - Просто будь осторожен. Я не хочу, чтобы потом пришлось тебя вытаскивать из какой-нибудь передряги.

Он ушёл. А я остался сидеть, чувствуя странное тепло в груди. Кан заботится. По-своему, криво, не умея сказать прямо, но - заботится.

Я решил, что всё наладится. Что он привыкнет. Что поймёт, какой Русс на самом деле.

Я не ошибался.

---

Россия рассказал о прошлом через две недели после того, как мы начали встречаться.

Мы сидели на крыше заброшенного дома. Шёл дождь, и мы спрятались под козырьком, прижавшись друг к другу. Росс курил - я уже привык к запаху дыма, он стал для меня родным.

- Ему было семнадцать, - сказал он вдруг. Без предисловий. - Я влюбился в него на первом курсе. Думал, он тоже. Он улыбался мне. Иногда трогал за плечо. Однажды мы напились на дне рождения общего друга, и он поцеловал меня. Сказал, что я красивый.

Он замолчал. Провёл ладонью по лицу. Я не перебивал.

- А на следующий день в школе он делал вид, что ничего не было. А потом - я не знаю, что случилось, может, кто-то увидел нас, может, он сам испугался - он вдруг встал посреди столовой и сказал всем, что это я к нему приставал. Что я больной. Что меня лечить надо.

Я положил руку на его колено. Он не убрал.

- И все поверили. Меня били. Каждый день. В раздевалке, за школой, иногда в классе, когда учитель выходил. Один раз сломали палец, другой - выбили зуб. Я не жаловался. Думал, сам виноват. Дед говорил: «Если тебя бьют, значит, есть за что».

Он выдохнул дым в сторону. Рука дрожала.

- А потом дед узнал. Кто-то из соседей видел, как я с тем парнем... ну, разговаривал. Слишком близко для друзей. Дед устроил скандал. Назвал меня позором. Сказал, что я не мужчина, а тварь. Ударил. Потом ещё. И ещё. Это было не в первый раз - он бил меня и раньше, когда я плохо учился или грубил. Но тогда он бил особенно сильно.

Он закатал рукав. Я увидел полосы. Белые, старые, как рубцы от ожогов. Некоторые - розовые, зажившие, но ещё не успевшие побелеть.

- Это я сам, - сказал он тихо. - Начал резать себя после той ночи. Не мог смотреть в зеркало. Видел там монстра. А когда резал, боль становилась понятной. Нормальной.

Я сжал его руку. Крепко. До хруста в собственных пальцах.

- Бабушка увидела случайно, - продолжил он. - Заплакала. Сказала, что заберёт меня отсюда. Уговорила деда переехать - не просьбой, а слезами. Он не хотел, но она умеет... когда надо. Дед смягчился. Только сказал: «Чтобы это дерьмо больше не повторилось». Про меня. Про то, что я... - Он не договорил.

- Не режу себя уже год, - сказал он после долгого молчания. - Но каждый день думаю об этом. Когда дед говорит про «нормальных людей». Когда вижу, как бабушка смотрит испуганно. Или когда ты на меня смотришь.

- Я заставляю тебя хотеть резаться? - спросил я. Голос сел.

- Нет. Ты заставляешь меня хотеть не делать этого. И это страшнее. Потому что если сорвусь - значит, ты меня не спас.

- Я тебя не спасаю, - сказал я. - Ты спасаешь себя сам. Я просто рядом.

Он улыбнулся. Криво, но тепло.

- Ты ненормальный.

- Знаю, - ответил я.

И поцеловал его в висок. Бережно, как стекло, которое может разбиться от любого резкого движения.

---

Они узнали случайно.

Не из-за Япы - она держала слово и молчала, хотя последнее время смотрела на меня с какой-то грустной обречённостью, будто знала, что этот день настанет. Не из-за Кана - он, как ни странно, никому не сказал ни слова. Может, потому что ждал. Может, потому что сам не был до конца уверен.

Всё решил обычный вечер.

Родители вернулись домой раньше. Мама забыла на работе документы, папа поехал её забрать, и они решили заодно поужинать дома, а не в ресторане, как планировали.

Я не знал, что они вернулись.

Мы с Россом сидели в гостиной. Дверь в мою комнату была открыта, я думал, что в доме никого нет. Мы смотрели фильм - старый, русский, который выбрал он. Я сидел на диване, привалившись к его плечу. Он гладил меня по волосам - не так неумело, как в первый раз, а спокойно, уверенно, привычно. Он всего лишь поцеловал меня в макушку и уткнулся носом мне в шею.

И этого оказалось достаточно.

Я услышал шаги в прихожей, когда было уже поздно.

Мама застыла в дверях гостиной, сжимая пакет с продуктами. Отец за её спиной - высокий, молчаливый, с лицом, которое я никогда не видел таким. Не злым. Нет. Хуже. Разочарованным.

- Выйди, - сказал папа. Не мне. России.

Росс медленно встал. Посмотрел на папу. Без страха. Без вызова. Просто - спокойно, как умел только он.

- Я уйду, - сказал он тихо. - Но не потому, что вы приказали. А потому, что не хочу, чтобы ему было больно.

Он вышел в коридор, надел ботинки. Я пошёл за ним.

- Стой, - сказал я.

- Не надо, Аме, - ответил он, не оборачиваясь. - Сейчас не надо.

Он ушёл. Закрыл за собой дверь - тихо, аккуратно. А я остался стоять посреди коридора, чувствуя, как мир рушится.

Папа подошёл ко мне. Я не двигался.

- Это правда? - спросил он. Голос низкий, сдавленный.

- Да, - сказал я. - Мы встречаемся.

Он ударил меня в первый раз в жизни.

Я не ожидал. Даже не попытался закрыться. Удар пришёлся в скулу - я отлетел к стене, приложился затылком о косяк. В глазах потемнело. Вкус крови во рту - я прикусил щёку изнутри.

Мама вскрикнула. Я услышал её крик будто из-под воды.

- Великобритания! Что ты делаешь?!

- Заткнись! - заорал папа. Я никогда не слышал, чтобы он орал. Он всегда был спокойным. Холодным. А сейчас он орал как зверь. - Ты видел? Ты видела?! Наш сын - пидор! Он с мужиком на нашем диване...

- Не смей так говорить, - сказал я. Встал, держась за стену. Голова шла кругом, но я выпрямился. Посмотрел ему в глаза. - Ты можешь бить меня. Можешь выгнать. Но не смей так говорить. Я люблю его.

Папа занёс руку снова.

Мама вцепилась в его плечо. Не сильно - она была слабее. Но она плакала, и её слёзы остановили его.

- Велл, прошу. Не надо. Он наш сын.

- Он больше не мой сын, - выдохнул папа. Отступил. Провёл рукой по лицу. - Иди в свою комнату, Америка. И чтобы я тебя не видел до утра.

Я пошёл. Потому что спорить сейчас было бесполезно.

На лестнице я столкнулся с Каном. Он стоял на верхней ступеньке, бледный, сжав кулаки.

- Ты в порядке? - спросил он шёпотом.

- Нет, - ответил я.

И прошёл мимо.

---

Через час он постучал в мою дверь.

- Открой, - сказал тихо. -Поговори. не с родителями. С братом.

Я открыл. Он вошёл, сел на край кровати, посмотрел на мой фингал. На губе - тоже кровь, я разбил её об стену. Вид у меня был тот ещё.

- Он ударил тебя, - сказал Канада. Не вопрос. Утверждение.

- Да.

- В первый раз.

- Да.

Канада помолчал. Потом сказал:

- Это я виноват.

- Что? - Я не понял.

- Я хотел, чтобы они узнали. Не специально. Не так. Я не хотел, чтобы он тебя бил. Но я... - он опустил голову. - Я оставил дверь открытой. Твою дверь в комнату. Я знал, что они вернутся раньше. И я специально не закрыл её, когда ты вышел на кухню за водой. Я думал... я думал, если они увидят, они поймут. Или ты сам наконец скажешь. Но я не думал, что всё так... - Он замолчал.

Я смотрел на него. На моего брата, который три года таскал меня за собой в школу, потому что боялся, что я потеряюсь. Который однажды побил старшеклассника за то, что тот обозвал меня жирным. Который никогда не умел говорить о чувствах, но всегда был рядом.

- Ты хотел, чтобы они узнали? - спросил я.

- Я хотел, чтобы это закончилось, - ответил он. - Эти твои вечные тайны, эти встречи шёпотом, этот страх в твоих глазах. Я думал, если они узнают - ты перестанешь бояться. А они... они примут. Со временем. Я не знал, что папа...

Он не договорил. Встал. Подошёл ко мне.

- Прости, - сказал он. - Я дурак.

- Да, - ответил я.

Мы помолчали. Потом он обнял меня - резко, по-мужски, хлопнув по спине.

- Я не против, что ты с ним, - сказал он в моё плечо. - Если он тебя не обижает. Но я не доверяю ему, Аме. Он скрытный. Молчаливый. У него глаза... тяжёлые. Такие бывают у людей, которые многое видели. Я просто не хочу, чтобы он утащил тебя в какую-то яму, из которой мы тебя не вытащим.

- Не утащит, - сказал я. - Он сам из ямы лезет.

Канада отстранился. Посмотрел на меня долгим взглядом.

- Ты уверен?

- Уверен.

Он кивнул. Выдохнул.

- Ладно. Тогда я не буду больше мешать. Но если что - зови. Я приду.

Он ушёл. А я остался сидеть на кровати, трогая разбитую губу. И впервые за этот вечер почувствовал, что не один.

---

Я не спал всю ночь.

Под утро написал Россу:Бургер: «Всё плохоОтец ударил меняРодители знают».

Ответ пришёл через минуту. Всего одно слово: Медвед:«Жди».

Через час я услышал камешки в окно. Выглянул. Внизу стоял Руслан - в тонкой кофте, без куртки, с красными от бессонницы глазами.

- Ты с ума сошёл, - сказал я, высунувшись. - Уходи. Если отец увидит...

- Пусть видит, - ответил он. - Я хочу тебя видеть.

Я спустился через окно, как делал уже сотню раз. Подошёл к нему. Он взял моё лицо в ладони - осторожно, будто я мог разбиться. Осмотрел синяк. Провёл пальцем по разбитой губе.

- Больно? - спросил он.

- Есть немного, - соврал я. Было очень больно.

Он обнял меня. Крепко, почти до хруста. В его объятиях не было нежности - была ярость. Защитная, дикая, которую он сдерживал изо всех сил.

- Я не прощу ему этого, - сказал он глухо.

- Росс...

- Он не имеет права тебя бить. Никто не имеет права. - Он отстранился, посмотрел мне в глаза. - Меня били. Всю жизнь. Дед - за провинности. Соседские мальчишки - за то, что я другой. Одноклассники - за то, что я слабый. Но тебя... тебя бить нельзя. Ты ни в чём не виноват.

- Я виноват, - сказал я. - В том, что полюбил тебя.

Он замер. На секунду в его глазах мелькнуло что-то - боль, отчаяние, любовь - всё сразу.

- Не смей так говорить, - сказал он. - Никогда.

Он поцеловал меня. Прямо под окнами дома, где спал мой отец, который только что ударил меня в первый раз. Осторожно, боясь причинить боль. Но в его поцелуе было столько всего, что я забыл про синяки, про слёзы, про завтрашний день.

Когда он отстранился, его щёки были мокрыми.

- Ты плачешь? - спросил я.

- Нет, - ответил он. И улыбнулся. - Это дождь.

Дождя не было. Но я не стал спорить.

---

Потом были дни. Недели. Месяцы.

Папа не разговаривал со мной. Он приходил домой, ужинал, смотрел телевизор и делал вид, что меня не существует. Иногда, когда я проходил мимо, он сжимал челюсть так, что желваки ходили ходуном, но молчал.

Мама плакала. По ночам я слышал её всхлипывания через стену. Она не знала, что я просыпаюсь от каждого звука. Днём она была тихой, вежливой, чужой. Готовила еду, убирала, но смотрела сквозь меня.

Она не выгоняла. Не кричала. Не била. Но её молчание было тяжелее папиного.

Брат держался нейтрально. Он не защищал меня при родителях - боялся сделать хуже. Но иногда, когда папа уходил на работу, а мама запиралась в спальне, он подходил ко мне на кухне и тихо говорил:

- Держись.

И это было почти достаточно.

Родители пытались «исцелить» меня. Папа записал меня к психологу - пожилому мужчине с мягким голосом, который задавал правильные вопросы и смотрел с сочувствием. Я не врал ему. Сказал, что люблю Руслана и не считаю это болезнью. Психолог вздохнул и сказал папе: «Ваш сын не болен. Но ему нужна ваша поддержка».

Папа не стал меня больше водить.

Потом была попытка поговорить со священником. Я сидел в душной комнате при церкви и слушал про «грех» и «ад», а потом спросил: «А если бог создал меня таким - значит, он ошибся?». Священник замолчал. Мама заплакала. Больше мы туда не ходили.

Я не сдавался. Потому что каждый вечер, когда я ложился спать, в телефоне загоралось сообщение от Росса. Одно слово: Медвед:«Держись».

И я держался.

---

Мы виделись редко. Тайно. В парках, на крыше, в заброшенных дворах. Росс приходил всегда - в любую погоду, в любом состоянии. Однажды пришёл с разбитой губой.

- Дед, - коротко объяснил он. - Узнал, что я гуляю допоздна. Решил, что вожусь с плохой компанией.

Я не стал спрашивать. Я видел синяки на его рёбрах, когда он поднимал руку, чтобы поправить волосы.

- Он часто бьёт тебя? - спросил я тогда.

- Только когда я заслужил, - ответил Россия. И я понял, что он повторяет чужие слова. Те самые, из детства.

Он перестал курить. Сказал, что я нужен ему живым. Я не спрашивал про шрамы, но однажды вечером, когда мы сидели в темноте, он закатал рукав сам.

- Старые, - сказал он. - Новых нет. Я держусь.

- Ради меня?

- Ради нас, - ответил он.

Мы сидели на холодной крыше, смотрели на городские огни и молчали. Рядом, плечо к плечу. Двое против целого мира.

Я не знал, сколько это продлится. Не знал, сломаемся ли мы. Не знал, сможет ли отец когда-нибудь посмотреть на меня без ненависти, а мама - без слёз.

Я знал только одно: пока он рядом, я не сдамся. И он тоже.