глава 2

Россия берёт мою руку.

Это длится меньше секунды, а потом он отдёргивает пальцы, будто обжёгся. Прячет взгляд. Смотрит куда-то в сторону, на голые ветки, на серое небо - куда угодно, только не на меня.

- Не надо, - глухо говорит он.

- Чего не надо?

- Делать вид, что всё просто. Это не просто, Алекс. И никогда не будет.

Я опускаю руку. Прячу её в карман куртки. Там тепло - совсем чуть-чуть, но я цепляюсь за это тепло, потому что Росс снова ушёл в свой лёд.

- Я никуда не тороплюсь, - говорю я.

- А зря. - Он встаёт со скамейки. - Твои родители тебя ищут. Иди.

- А ты?

- Я дойду сам.

Он уходит, не оглядываясь. Длинный шаг, руки в карманах, плечи ссутулены - будто пытается стать меньше, незаметнее, раствориться в утреннем тумане.

Я смотрю ему вслед. И почему-то улыбаюсь. Потому что он взял мою руку. Потому что он испугался этого. Потому что я вижу - он хочет, но не позволяет себе.

---

Когда я возвращаюсь, Кан стоит на крыльце с чашкой кофе и смотрит на меня так, будто я пришёл с войны и проиграл.

- Гулял? - спрашивает он.

- А тебе какое дело?

- Мать обыскалась. Она думает, что ты убежал к своей "девушке". - Он делает воздушные кавычки. Я ненавижу эти кавычки. - А я сказал, что ты пошёл к своему русскому дружку.

Я прохожу мимо, толкая его плечом. Не сильно - так, чтобы понял.

- Аккуратнее, - цедит Канада мне в спину. - Я ничего не говорил родителям. Пока.

Я останавливаюсь.

- Что тебе от меня нужно, Кайл?

- Ничего. Просто смотрю, как ты себя хоронишь.

Он уходит в дом. Я стою на крыльце и чувствую, как внутри закипает злость. Не на него. На себя. Потому что он прав. Я действительно закапываю себя живьём в этом городе, в этом доме, в этой лжи.

---

Мама встречает меня в прихожей с холодным завтраком на тарелке.

- Ты куда-то уходил, - говорит она. Не спрашивает. Утверждает.

- Дышал воздухом.

- Аме, - она вздыхает, - я не слепая. Ты изменился. Ты постоянно куда-то пропадаешь. Ты перестал приводить друзей. Что происходит?

Я смотрю на неё. На её тёмные волосы, на морщинки вокруг глаз - она рано начала стареть, когда мы с Каном были ещё детьми. Я люблю её. И ненавижу себя за то, что не могу сказать правду.

- Всё нормально, мам. Просто много учёбы.

- Япония сказала, вы не виделись три дня.

- Мы виделись. Она просто...

- Что? Забыла?

Я молчу.

Мама подходит ближе. Берёт меня за подбородок - как в детстве, когда я боялся сказать, что разбил вазу.

- Ты можешь мне всё рассказать, - говорит она тихо. - Кем бы ты ни был. Что бы ты ни чувствовал.

У меня перехватывает горло. На секунду - всего на одну жалкую секунду - я верю, что сейчас скажу. Что разобью эту стену.

А потом я вспоминаю папины разговоры за ужином. Про «этих людей». Про «неестественность». Про «больное общество».

- Всё хорошо, мам, - выдавливаю я улыбку. - Честно.

Она не верит. Но отпускает.

---

Следующие два месяца мы живём в странном измерении.

Мы не пара. Мы даже не «почти пара». Мы - два человека, которые всё время проводят вместе, но никогда это не обсуждают.

Я прихожу к Россу после пар. Мы пьём чай на кухне - у него как всегда черный. Я смотрю, как он режет хлеб, как двигает плечами, когда напряжён. Он ловит мой взгляд и отворачивается.

- Чего ты там такого интересного пытаешься высмотреть? - иногда спрашивает.

- Тебя. Любуюсь тобой. Ты интересный.

- Скоро тебе это надоест.

- Не. Не надоест.

Это наш ритуал. Моя рука иногда касается его руки, когда я протягиваю кружку. Моё плечо - его плеча, когда мы сидим на диване и смотрим старое кино, которое выбирает он. Однажды я засыпаю у него на плече. Просыпаюсь от того, что он гладит меня по волосам - рвано, неумело, будто делает что-то запрещённое.

- Ты чего? - сонно спрашиваю я.

Он отдёргивает руку.

- Ничего. Мусор в волосах был.

Я не говорю, что у меня чистые волосы. Я закрываю глаза и улыбаюсь в его плечо. Слышу, как бьётся его сердце. Слишком быстро для человека, который делает вид, что ему всё равно.

---

Однажды я остаюсь у Росса допоздна.

Мы делаем домашнее задание - вернее, я делаю, а он читает свою книгу и иногда подсказывает ответы, потому что русскую литературу знает лучше любого профессора. В комнате тепло, пахнет старыми книгами и чем-то горьковатым - может, той самой смолой, с которой я сравнил его голос.

Хлопает входная дверь.

Росс вздрагивает и замирает. Лицо становится белым, как мел.

- Дед, - шепчет он. - Ты должен уйти.

- Почему? Мы же просто...

- Уйти, Аме. Быстро.

Он почти выталкивает меня в коридор, но слишком поздно. Из прихожей уже выходит старик. Коренастый, с жёсткими седыми усами и тяжёлым взглядом. Таким взглядом смотрят люди, которые привыкли командовать.

- Это кто? - голос у деда низкий, рубленый, как удар топора.

- Одногруппник, - быстро говорит Россия. - Помогал с заданием. Уже уходит.

Старик смотрит на меня. С головы до ног. Оценивающе. Я чувствую себя жуком под стеклом.

- Американец, - констатирует он. Не спрашивает. - Друг России?

- Да, сэр, - говорю я. - Америка.

- Сэр, - он криво усмехается. - У нас не сэр. У нас дед. Или РСФСР.

- Дед, - подаёт голос из кухни кто-то мягкий и испуганный. Оттуда выглядывает женщина - маленькая, с добрыми морщинистыми руками и седыми волосами, собранными в пучок. Бабушка. - Не пугай мальчика. Он гость.

- Гости до одиннадцати не сидят, - отрезает дед. - У нас режим.

- Ухожу, - говорю я. - Извините.

Я надеваю куртку. На пороге оглядываюсь. Росс стоит посреди коридора, бледный, сжав кулаки. Бабушка смотрит на меня с какой-то странной жалостью. А дед уже ушёл в комнату и громко включил телевизор - новости, голос диктора гремит на всю квартиру.

В дверях я слышу обрывок:

- ...наконец-то эти уроды перестанут пропагандировать...

Я не разбираю дальше. И не хочу.

---

Через неделю я не выдерживаю.

Мы сидим на крыше заброшенного дома - наше место, которое мы нашли случайно и теперь никому не показываем. Россия курит. Я смотрю на огонёк сигареты и на его пальцы.

- Росс.

- Ммм?

- Я больше не могу.

Он замирает. Сигарета застывает в воздухе.

- Не могу притворяться, что мы просто друзья, - говорю я. - Ты мне нравишься. Ты знаешь. Я знаю. Зачем мы делаем вид?

Он долго молчит. Докуривает. Тушит бычок о перила. Выкидывает окурок вниз.

- Потому что это неправильно, - тихо говорит он.

- Что именно?

- Всё. Я... - он проводит рукой по лицу. - Я не должен этого хотеть. Меня так не воспитали. Дед говорил: «Мужчина должен любить женщину. Мужчина должен защищать семью. Мужчина должен...»

- А кто сказал, что ты не сможешь защищать семью с мужчиной?

- Ты не понимаешь, - он почти злой. - Это грех. Это болезнь. Я читал. В детстве я думал, что я больной. Что меня нужно лечить. Я просил бабушку отвести меня к врачу, а она... она заплакала. Сказала: «Никому не говори, внучек. Никогда».

Я смотрю на него. На его руки, которые трясутся. На его сжатые челюсти. На его глаза - чёрные в темноте, но всё такие же холодные.

- Ты не больной, - говорю я.

- Откуда ты знаешь?

- А ты откуда знаешь, что это грех? Бог тебе сказал? Или дед сказал?

Он не отвечает. Просто стоит и смотрит в одну точку. Будто меня здесь нет.

- Я люблю тебя, - говорю я.

Он вздрагивает. Будто я ударил его.

- Не надо, - шепчет он.

- Надо. Я люблю тебя. И мне всё равно, что говорят твой дед, мои родители, Кан, все вокруг. Я тебя люблю. Это моё право.

Руслан встаёт. Резко, будто его подбросило.

- Не говори так, - голос ломается. Я никогда не слышал, чтобы его голос ломался. - Не смей. Ты не знаешь, что это такое. Ты не знаешь, каково это - ненавидеть себя каждую секунду. Просыпаться и ненавидеть. Засыпать и ненавидеть. Смотреть в зеркало и хотеть разбить его, потому что тот, кто там смотрит на тебя - он неправильный. Больной. Мёртвый.

Он разворачивается и уходит. Быстро. Почти бегом.

Я не догоняю. Потому что понимаю: иногда человеку нужно время, чтобы понять, что он не чудовище.

---

Три дня он не отвечает на сообщения.

Я пишу. Звоню. Прихожу к нему домой - дверь открывает бабушка. Глаза красные, она вытирает руки о фартук и говорит:

- Он не хочет никого видеть. Прости, Америка.

- Я должен с ним поговорить, - говорю я.

- Не сегодня, милый. Не сегодня.

Я ухожу. Иду в парк. Сижу на нашей скамейке до темноты.

На четвёртый день он приходит сам.

Я сижу на крыльце своего дома - родители уехали к друзьям, Канада в своей комнате. Росс выходит из темноты, как привидение. Бледный, с синяками под глазами, будто не спал всё это время.

- Зачем ты пришёл? - спрашиваю я. Голос звучит жёстче, чем хотелось бы.

- Извиниться.

- За что?

- За то, что я... - он садится рядом на ступеньку. Опускает голову. - Я испугался.

- Я заметил.

- Ты злишься?

Я поворачиваюсь к нему. Хочу сказать что-то колкое, обидное, чтобы он почувствовал хотя бы часть того, что чувствовал я эти три дня. Но когда я вижу его лицо - измученное, детское, беззащитное - вся злость куда-то уходит.

- Я не злюсь. Я боюсь.

- Чего?

- Что ты однажды исчезнешь насовсем.

Он поднимает голову. Смотрит на меня. Его глаза - не холодные. Они тёплые. Почти.

- Я не исчезну, - говорит он. - Я не умею.

- Умеешь. Ты исчезаешь каждый раз, когда тебе становится страшно. И каждый раз я тебя жду. Но я устал ждать, Росс.

Он замирает. Я вижу, как слова входят в него, как пули.

- Я не хочу быть твоим другом, - продолжаю я. - Я хочу быть твоим парнем. Но если ты не готов - скажи. Сразу. И я отстану.

- Не отстанешь, - шепчет он.

- Отстану.

- Врёшь.

- Не проверяй.

Он молчит. Долго. Так долго, что я уже встаю, чтобы уйти.

А потом он хватает меня за руку. Схватывает сильно, до боли.

- Я тоже люблю тебя, - выдыхает он. - И ненавижу себя за это. И ничего не могу с этим сделать.

Он сжимает мою руку так, будто боится, что я упаду в пропасть.

- Не уходи, - говорит он. Почти приказ. Но голос дрожит.

Я сажусь обратно. Обнимаю его. Он сначала напрягается - весь, как струна, - а потом обмякает. Прячет лицо у меня на плече и дышит. Глубоко, рвано, будто учится дышать заново.

- Я никуда не уйду, - шепчу я ему в макушку. - Но ты должен пообещать мне кое-что.

- Что? - голос глухой, из плеча.

- Ты поговоришь с собой. С тем, кто внутри тебя говорит, что ты больной. Ты не больной. Ты просто другой. И это не преступление.

Он не отвечает. Но кивает. Чуть-чуть. И я чувствую, как его пальцы впиваются в мою куртку, как в спасательный круг.

---

На следующий день он приходит ко мне с рюкзаком.

- Что там? - спрашиваю я.

- Ночевать останусь. Если можно.

- Родители уехали до понедельника.

- Знаю. Поэтому и пришёл.

Мы сидим на моей кровати. Он листает мои комиксы - сначала кривится, а потом втягивается. Я смотрю на него и не могу поверить, что он здесь. Добровольно.

- Ты правда хочешь этого? - спрашиваю я.

- Не знаю, - честно отвечает он. - Но хочу попробовать.

- Не боишься?

- Боюсь. - Он закрывает комикс. Кладёт его на тумбочку. Поворачивается ко мне. - Но с тобой страшно почему-то меньше.

Я беру его за руку. Он не отдёргивает. Сжимает в ответ.

- Тогда давай пробовать, - говорю я.

Он наклоняется. Целует меня сам. Не так, как в первый раз - осторожно, проверяюще, - а по-другому. Дольше. Глубже. В его поцелуе больше нет вопроса «живой ли ты?». Есть ответ: «я жив, и ты меня держишь».

Когда он отстраняется, его щёки красные. Впервые за всё время я вижу на них румянец.

- Что? - спрашивает он, заметив мой взгляд.

- Ничего. Ты красивый, когда не прячешься.

Он толкает меня в плечо. Но улыбается. Настоящей улыбкой, не той - едва заметной, углами губ, - а открытой, тёплой, от которой в груди всё переворачивается.

Я думаю: «Мы сделали это. Мы начали».

Я не знаю, что впереди - родители, дед, Канада, целый мир, который скажет нам «нет». Но сейчас, в этой комнате, в этом городе, в эту секунду - мы есть. Мы живы. И мы вместе.

А остальное я разберусь сам.