глава 1

Вдохновилась фанфиком "Серые глаза" от автора Ялюблюлюлю. Вот кто захочет, прочтёт первоисточник: https://ficbook.net/readfic/019db6e1-4650-7af4-9d0c-469cfa187d2b1 глава будет включать более расширенную версию фанфика, а следующие главы будут уже моей фантазией

---

- Ты сошёл с ума, - голос Японии звенит той особой ноткой раздражения, когда она уже всё поняла, но надеется тебя переубедить. - Он с тобой ни разу вне собраний не разговаривал. Даже не смотрел в твою сторону. Америка, это не "странный". Это потерянный случай.

Я пожимаю плечами. Плечи тяжелые, будто под курткой свинец.

- Я сам разберусь.

- Ты не разберёшься, Аме. Ты сделаешь только хуже. Себе. Ему. Всем. Ты влюбляешься в тени, а не в людей.

- Япония.

Она замолкает. Я почти не повысил голос, но она знает: если я так говорю - спорить бесполезно. Она смотрит на меня, потом туда, где у окна сидит он. Солнце падает на его плечи, но не согревает. Кажется, вообще не согревает.

- У него глаза как у мертвеца, - шепчет Япония, и в её голосе впервые проскальзывает не злость, а что-то похожее на испуг. - Холодные. Пустые. Ты видишь это?

- А мне нравятся, - отвечаю я. И это чистая правда.

Она уходит. Хлопок двери режет коридор пополам. Я остаюсь один. Смотрю на него через мутное стекло библиотечного окна. Россия не поднимает головы. Никогда не поднимает. У него в руках потрепанная книга в коричневой обложке, он водит пальцем по строчкам, будто проверяет - не исчезли ли слова.

Все вокруг говорят: «Оставь его, он странный», «Ты тратишь время», «Он тебя даже не замечает».А я говорю: «Разберусь сам».

---

Однажды я пересиливаю себя. Подхожу. Сажусь напротив. Сердце колотится где-то в горле, но я улыбаюсь - спокойно, нарочито расслабленно, хотя внутри всё дрожит.

Он поднимает голову. Серые глаза - мутные, холодные, как лёд на весенней дороге, когда уже вроде бы тепло, а стужа никуда не ушла.

- Чего тебе? - спрашивает он. Голос низкий, тягучий. Я прав: как смола. Чёрная, густая, которая течёт медленно, но прилипает намертво.

- Посмотреть, - говорю я. - Просто посмотреть.

Он не отвечает. Возвращается к книге. Но я замечаю - его палец замер на середине страницы. Не читает. Слушает. Ждёт. Я сижу и смотрю на него: на его руки с обкусанными ногтями, на его грудь под тонкой водолазкой, на шрам над бровью, который он постоянно прячет под чёлкой.

- Ты ненормальный, - бросает он, не поднимая глаз.

- Знаю, - отвечаю я. И улыбаюсь. Потому что он наконец-то со мной заговорил. Потому что его голос оказался именно таким, как я представлял. Потому что я уже знаю: я не отстану. Никогда.

---

Три месяца пролетают как один долгий вздох.

Япония старается общаться со мной, но каждый наш раз разговор сворачивает на русского. Её это бесит. Сначала она пыталась шутить: «Ты нашёл себе труп?», потом злилась, потом замолчала. А потом перестала подходить ко мне вовсе. Я видел, как она смотрит - со смесью обиды и жалости. Иногда я ловил её взгляд в столовой, но она отворачивалась первой.

Другие качают головами. Нидерланды с параллельного потока, сказал прямо в лицо: «Ты себя теряешь». Я ответил: «А может, я себя нахожу». Он не понял. Никто не понял.

Канада - мой старший брат - узнал случайно. Увидел, как я сижу на подоконнике и смотрю в телефон, хотя там нет ни сообщений, ни звонков. Просто смотрю на чёрный экран.

- Это из-за того русского? - спросил он тогда. Холодно. Брезгливо.

- А тебе какая разница?

- Мне - никакой. А мама с папой будут в бешенстве. Ты вообще помнишь, что у тебя 'девушка' есть?

Я помнил. Япа согласилась притворяться после того, как мама случайно увидела мои поисковые запросы про русскую литературу и «как сказать родителям, что ты не один». Японка тогда пожалела меня. Сказала: «Ладно, дурак, сыграю я эту твою дурацкую роль. Но только потом ты мне будешь должен, и то я согласилась, потому что ты мой давний друг». Сейчас она уже не уверена, что мы друзья.

А Россия всё так же сидит у окна. Читает. Молчит. Но иногда - редко, очень редко - я ловлю его взгляд. Серые глаза смотрят на меня. Не сквозь. Не мимо. Именно на меня. И в них что-то теплеет. Чуть-чуть. Как если бы лёд треснул изнутри.

---

Сейчас мы сидим на крыльце его дома. Поздний вечер, небо тёмно-синее, почти чёрное. Россия пьёт чёрный чай из довольно милой кружки, на мой взгляд, с котами, я смотрю на него и думаю, что могу смотреть на него вечность.

- Мне всё ещё говорят, что я сошёл с ума, - говорю я. Ветра нет, но я зябну. Или это не от ветра.

- И что ты отвечаешь? - спрашивает он, слегка отрываясь от кружки, и смотрит в мою сторону.

- Что разберусь сам.

Он усмехается. Первый раз за всё время. Уголки губ поднимаются едва заметно, но для меня это как взрыв.

- Ты правда сошёл, - говорит он. Без злости. Почти устало.

- Может быть.

- И не можешь разобраться. - добавляет русский.

- А это неважно. - отмахиваюсь я.

Россия ставит кружку на перила. Поворачивается ко мне всем корпусом. Смотрит. Серые глаза. Я тону в них каждый раз, как только они меня замечают.

- Ладно, - говорит он тихо. - Разбирайся.

И наклоняется.

Целует меня. Впервые.

Не нежно. Не страстно. А так, будто проверяет - живой ли я. Губы у него шершавые, искусанные. И холодные. Очень холодные.

А я жив. Теперь точно жив. Даже живее всех живых.

Когда он отстраняется, я вижу, что его руки дрожат. Совсем чуть-чуть. И он прячет их в карманы, будто стыдится.

- Не говори никому, - шепчет он.

- Почему? - удивляюсь я.

- Потому что это ничего не значит.

- Врёшь, - говорю я.

Он не отвечает. Отворачивается к дороге. Но его плечо остаётся прижатым к моему. И я чувствую тепло. Тёплый лёд.

---

Через неделю родители приезжают.

Мама всегда чувствует ложь. Папа просто требует порядка. Ужин в субботу - святое. Брат уже на месте, развалился в кресле с телефоном, даже не поднимает головы, когда я захожу.

- Где Япония? - спрашивает отец с порога.

- Скоро будет. Задержалась на подготовке.

На самом деле Япа сказала, что придёт к восьми. Что будет улыбаться и держать меня за руку. Что не скажет ни слова про «русского монстра», как она его называет последнее время. Я попросил её об этом. Она согласилась. Но в её глазах было что-то новое. Не злость. Усталость.

- Хэй, Америка, - Канада ради этого даже откладывает телефон. - А чего это твой... одногруппник? Россия, кажется? Он что, сегодня не придёт?

Мама замирает.

- Какой Россия? - спрашивает она. Голос спокойный, но я знаю: это спокойствие перед бурей.

- Друг Аме, - усмехается Кан. - Они теперь не разлей вода. Только друг ведёт себя странно. Ни с кем не разговаривает, смотрит исподлобья. Мне он, кстати, даже руки не подал при знакомстве. Но Аме, видимо, нравится такое поведение.

- Он не любит прикосновений, - говорю я слишком быстро. Слишком резко.

Отец поднимает бровь.

- Не любит прикосновений, но с тобой проводит всё по-другому?

- Мы просто учимся друзья.

- Ты раньше никогда не приводил друзей домой, - мягко замечает мама. Но её мягкость - это капкан.

Дверной звонок спасает меня.

Я открываю. Япа стоит на пороге - в аккуратном платье, с вежливой улыбкой. Красивая. Чужая. Она целует меня в щёку, проходит в гостиную, жмёт руки родителям, улыбается Канаде (он отвечает на это кривой усмешкой). Всё как по нотам.

Но я вижу: она ищет глазами Росса. Проверяет - не пришёл ли. Не нарушил ли я наш негласный договор.

- Я́пушка, дорогая, - мама ведёт её к столу, - как у вас с Америкой дела? Он мне почти ничего не рассказывает, говорит ничего особенного.

- Всё хорошо, - Япа поправляет волосы. Жест нервный. - Мы много готовимся к экзаменам. И... у Аме появились новые интересы.

Она смотрит на меня. В её взгляде - предупреждение.

- Книги, - быстро говорю я. - Русская литература. Достоевский. Толстой.

Папа хмыкает:

- Достоевский? Ты же ненавидел читать.

- Люди меняются, - отвечаю я.

Кан тихо смеётся в чашку с чаем.

---

Ужин тянется долго. Япа играет свою роль идеально - смеётся в нужных местах, кладёт голову мне на плечо, называет «солнышком». Родители расслабляются. Канада молчит, но смотрит с неприятным любопытством.

После десерта Япа просит пойти в мою комнату. Я веду её наверх. Дверь закрывается, и маска падает мгновенно.

- Я больше не могу, - шепчет она. - Твоя мама спросила, когда у нас будет свадьба. Ты слышал? Свадьба.

- Прости. Я поговорю с ними.

- Когда? Когда ты поговоришь, Ам? Через год? Через два? Ты вообще собираешься им говорить правду?

- Собираюсь. Но не сейчас.

- А когда? Когда они увидят тебя с ним? Когда ты сам поверишь в то, что это не пройдёт?

Я молчу. Потому что она права. И потому что я боюсь.

- Он хотя бы относится к тебе хорошо? - спрашивает Япа тише. Уже не зло. Почти по-человечески.

- Да, - говорю я. И это правда. После того вечера на крыльце Росс иногда берёт меня за руку. Только когда никого нет. Только на пару секунд. Но его пальцы сжимаются так сильно, будто я - единственное, что держит его на земле.

- Дай мне телефон, - вдруг говорит Ями.

- Зачем?

- Хочу написать ему.

Я не успеваю возразить. Она достаёт мой телефон из кармана куртки и быстро печатает.

- Что ты делаешь?!

- Возвращаю ему тебя. Живым.

Она кидает телефон на кровать. На экране - сообщение Руслану:Бургер:«Мне нужно тебя увидетьНе здесьЗавтраМесто ты сам знаешь».

- Яп...

- Либо ты ему скажешь всё сам, - она открывает дверь, - либо это сделаю я. Выбор за тобой.

Она уходит вниз, снова надевая улыбку. А я остаюсь с телефоном в руках и смотрю на отправленное сообщение.

Через минуту приходит ответ. Одно слово.

Медвед:«Приду»

---

На следующее утро я просыпаюсь от того, что кто-то кидает мелкие камешки в моё окно.

Выглядываю. Внизу стоит Россия. Без куртки, в одной тонкой кофте, хотя октябрь выдался холодным. Дышит паром. Смотрит снизу вверх спокойно и тяжело.

Я выскальзываю из дома через чёрный ход, пока родители спят, пока Кан не вышел на пробежку. Росс ждёт у старого клёна.

- Ты написал, - говорит он. Не спрашивает. Утверждает.

- Я не писал, - честно отвечаю я. - Япония написала.

Он кивает. На лице ноль эмоций. Ни удивления, ни злости. Ни-че-го.

- Значит, она всё знает.

- Она всегда знала.

- И несмотря на это, все равно согласилась притворяться твоей девушкой?

- Да. Потому что она замечательная подруга.

Росс смотрит на мой дом. Конкретнее, на свет в окне второго этажа - мама уже встала.

- Пойдём, - говорит он и идёт в сторону парка. Я за ним.

Мы идём молча. В парке никого. Только вороны на голых ветках.

- Твои родители не примут этого, - Росс садится на скамейку. Не смотрит на меня. - Они хотят для тебя нормальную жизнь. Девушку. Внуков. Улыбочки на Рождество.

- А что они знают о нормальной жизни?

- Твой брат тоже не в восторге.

- Кан просто мне завидует. У него никогда не было того, что есть у меня.

Россия на это только грустно усмехается.

- Что у тебя есть? Парень, который не умеет разговаривать с людьми? Который шарахается от прикосновений? Который два года назад вообще хотел...

Он замолкает. Сжимает челюсть. Я жду.

- Что хотел? - тихо спрашиваю.

Росс отворачивается. Его профиль острый, как нож.

- Ничего. Забудь.

Я сажусь рядом. Близко. Достаточно, чтобы чувствовать тепло его плеча.

- Не забуду, - говорю я. - Ты можешь не рассказывать. Но я не забуду, что ты сказал.

Он закрывает глаза. Долго сидит так. Потом вдруг кладёт голову мне на плечо. Тяжело. Устало. Как человек, который нёс свой лёд годами и наконец решил дать ему растаять.

- Ты ненормальный, - шепчет он.

- Знаю, - отвечаю я.

И обнимаю его. Медленно, осторожно, боясь спугнуть. А он не спугивается. Он просто выдыхает - долго, дрожаще - и кладёт ладонь мне на грудь. Туда, где сердце.

- Живой, - говорит он. Теперь не спрашивает, а утверждает.

- Живой, - киваю я.

Вдалеке, со стороны дома, слышен голос Канады. Он зовёт меня. Родители, наверное, уже заметили, что меня нет.

- Он тебя ненавидит, - тихо говорю я.

- Пусть, - отвечает Россия. - Я привык.

- А я нет, - я встаю. Подаю ему руку. - Пойдём. Хватит прятаться.

Он смотрит на мою ладонь долго. Очень долго. Потом берёт её. Пальцы у него холодные и сухие. И сильные.

- Если что - это ты виноват, - говорит он.

- Я разберусь, - улыбаюсь я.

- Сам?

- Сам.

Он не верит. Но идёт за мной. А мне больше ничего не нужно.