глава 7. Финал

Первый месяц на новом месте был самым тяжёлым.

Руслан писал мне каждый вечер. Коротко: «Жив», «Всё нормально», «Устал». Иногда присылал фото - стройка, бетонные плиты, грязные руки. Я отвечал: «Держись». Мы оба знали, что это значит.

Комната при общежитии оказалась клетушкой - четыре стены, узкая кровать, стол, на котором помещалась только кружка. Но окно выходило на восток, и по утрам солнце светило прямо в лицо. Росс писал, что это единственное, что помогает просыпаться.

Мастер, позвавший его, оказался мужиком лет пятидесяти, с татуировками на пальцах и золотым зубом. Австрия. Он не задавал лишних вопросов. Увидел шрамы на руках России - не прокомментировал. Увидел, как Россия вздрагивает от резких движений - не спросил. Однажды просто сказал:

- Ты работаешь как чёрт. Это я ценю. Остальное - не моё дело.

Росс кивнул. И остался.

К концу второго месяца у него появились первые знакомые. Не друзья - пока рано. Парни с работы, которые иногда звали на обед или кидали мяч во дворе после смены. Руслан почти ни с кем не разговаривал, но перестал шарахаться от прикосновений.

- Один мужик, Германия, - писал он однажды, - спросил, почему я такой худой. Сказал, что откармливать меня будет. Притащил из дома второй контейнер с едой для меня.

Я смеялся, читая это сообщение. Канада, сидевший рядом, заглянул в экран и усмехнулся.

- Твой Росс обзаводится поклонниками?

- Он обзаводится жизнью, - ответил я.

---

Я приезжал каждые выходные. Три часа на электричке, потом двадцать минут пешком до общежития. Иногда Россия встречал меня на вокзале - стоял на перроне, засунув руки в карманы, смотрел в сторону прибывающих поездов.

В первый раз он почти побежал ко мне - я заметил, как он сдерживается. Остановился в шаге, взял за руку. Не обнял - вокруг были люди. Но глаза - его глаза говорили всё.

- Ты приехал, - сказал он.

- Я же обещал.

Мы шли в его комнату. Маленькую, холодную, но пахнущую мятным чаем и стиральным порошком. С вечера он убирался - я замечал свежевымытый пол, застеленную кровать, книги на полке корешком к корешку.

- Ты стараешься, - сказал я.

- Ты приезжаешь, - ответил он. - Я стараюсь.

Мы сидели на узкой кровати, пили чай из одной кружки - по очереди, потому что вторая разбилась. Разговаривали. Иногда молчали. По ночам он прижимался ко мне спиной и дышал ровно, спокойно. Без кошмаров. Почти без.

Один раз я проснулся от того, что он кричит во сне. Негромко - сдавленно, будто боялся разбудить соседей. Я обнял его, зашептал что-то бессмысленное, пока он не открыл глаза.

- Опять? - спросил я.

- Опять, - ответил он. - Дед во сне снова ругает.

- Он не может. Я здесь.

Росс не ответил. Но уткнулся лицом мне в плечо и заснул снова. Утром он сказал:

- Надо к психологу записаться. Я накопил немного.

- Ты сам решил? - я не скрывал удивления.

- Ты не сможешь быть моим терапевтом вечно. - Он пожал плечами. - Это нечестно по отношению к тебе.

Я поцеловал его в лоб.

- Я горжусь тобой.

- Ещё рано, - ответил он. Но улыбнулся.

---

Весной я получил диплом.

Церемония была скучной - речи, цветы, скучающие лица родителей. Но мама смотрела на меня с гордостью, и это было важно. Папа сидел с каменным лицом, но когда вручали диплом, он встал. Похлопал по плечу. Сказал:

- Молодец.

Для него это было много.

Канада бросил в меня конфетти из салфеток и сказал, что теперь я «легальный взрослый». Я не спорил.

Росс не смог приехать - была авария на стройке. Но прислал сообщение:

Медвед: Поздравляю. Ты справился. Я тобой горжусь.

Я перечитывал его десять раз, пока брат не выхватил телефон.

- Хватит умиляться, поехали пить пиво, - сказал он.

- Я не пью.

- Зато я пью. Будешь моим водителем.

Мы поехали. Сидели на набережной, пили лимонад (я) и тёмное пиво (он). Канада смотрел на воду и молчал.

- Ты переезжаешь, да? - спросил он наконец.

- Да. Нашёл работу в соседнем городе. Недалеко от Росса.

- Родители знают?

- Мама - да. Папе ещё не сказал.

Кан кивнул.

- Он примет. Не сразу. Но примет. - Он помолчал. - Я буду скучать, идиот.

- Я тоже.

Мы ударили по рукам, как в детстве. И остались сидеть до заката, глядя, как солнце тонет в реке.

---

Я переехал в июне.

Маленькая квартира на втором этаже хрущёвки. Две комнаты, тесная кухня, балкон, на который можно было поставить только один стул. Я выбрал её потому, что она была в пятнадцати минутах от общежития России.

Росс помогал с переездом - таскал коробки, собирал мебель, ругался с инструкцией на шведском. Канада приехал помогать, но в итоге просто командовал, сидя на единственном стуле.

- Ты бесполезен, - сказал Россия, пытаясь понять, какую доску нужно прикрепить к другой доске.

- Я моральная поддержка, - ответил канадец.

Я смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается тепло. Два человека, которые год назад смотрели друг на друга как на врагов, теперь спорили о том, как правильно собрать шкаф.

Вечером мы остались вдвоём. Сидели на голом полу, пили чай из той самой кружки с котами - он привёз её с собой.

- Ты теперь ближе, - сказал Руслан.

- Навсегда, - ответил я.

Он положил голову мне на плечо. Я чувствовал его дыхание - ровное, спокойное.

- Я боюсь сглазить, - прошептал он.

- Нельзя сглазить то, что построено на упрямстве, - сказал я.

Он усмехнулся.

- Твоё упрямство - единственное, что меня спасло.

- Наше упрямство, - поправил я.

Мы не спали до утра. Говорили. Смеялись. Молчали. Планировали будущее, которого ещё не видели, но чувствовали - оно рядом.

---

Осенью папа впервые приехал к нам в гости.

Мама уговорила - сказала, что если он не сделает этот шаг, то потеряет сына навсегда. Не физически - морально. Он испугался этого больше, чем всего остального.

Папа приехал один. Стоял на пороге нашей маленькой квартиры, оглядывал дешёвую мебель, книги на полках, Росс притащил свою библиотеку, кухонный стол, накрытый льняной скатертью, которую мама нам подарила при новоселье.

- Садитесь, - сказал Россия.

Папа сел. Долго молчал. Потом посмотрел на Росса - прямо, в глаза, как смотрит мужчина на мужчину.

- Ты сделал мою жену счастливой, - сказал он. - Сама не своя была, пока вы не съехались. Теперь улыбается.

- Я ничего не делал, - ответил Россия.

- Ты принял её угощения. Позволил себя кормить. Это много для женщины, у которой отобрали сына.

Я хотел возразить - «не отобрали», но Росс сжал мою руку под столом.

- Я не хотел никого отбирать, - сказал он. - Я просто люблю вашего сына.

Папа кивнул. Сжал челюсть. Потом сказал:

- Я не понимаю этого. Не понимаю, как мужчина может любить мужчину. Возможно, никогда не пойму. Но я устал воевать. Устал терять. Вы живёте вместе. Работаете. Не пьёте. Не сидите у меня на шее. - Он помолчал. - Если это неправильно - пусть бог разбирается. Моё дело - быть отецом.

Он протянул руку России. Росс посмотрел на неё. Медленно, как тогда на крыше, пожал.

- Спасибо, - сказал он.

- Не за что, - ответил папа. - Ещё пока что не за что.

Но его глаза были влажными. И мои - тоже.

---

В декабре Россу позвонила бабушка.

- Дедушка в больнице, - сказала она. - Сердце. Не знаю, выживет ли. Ты должен приехать.

Росс молчал минуту. Потом сказал:

- Я приеду. С Америкой.

- Он не хочет...

- Я приеду с Аме, - повторил Руслан. - Или не приеду вовсе.

Бабушка заплакала. Но согласилась.

Мы поехали в субботу. Старая больница на окраине, запах лекарств и хлорки. Дед лежал в палате - маленький, усохший, без своей железной силы. Рядом сидела бабушка - вязала носок, не глядя на спицы.

РСФСР открыл глаза, увидел нас. Сначала я - его взгляд стал тяжёлым. Потом Россия - и что-то в нём сломалось.

- Ты пришёл, - сказал он. Голос был тихим, незнакомым.

- Я пришёл, деда, - ответил Руслан.

- С ним.

- С ним, деда.

Долгое молчание. Я стоял у двери, не решаясь войти. Бабушка жестом позвала меня.

- Садись, мальчик, - сказала она тихо. - Он не укусит. Зубы уже не те.

Дед усмехнулся - кашлянул, закашлялся. Россия подал ему воды. РСФСР взял стакан - рука дрожала.

- Я бил тебя, - сказал он. Не вопрос. Констатация.

- Да, деда.

- Я думал, это правильно.

- Я знаю.

- Я ошибался.

Росс замер. Я видел, как побелели его пальцы на спинке стула.

- Повтори, - попросил он.

- Я ошибался, - сказал дед. - Внучок... Я ошибался. Не знаю, насчёт... этого, - он махнул в мою сторону, - не знаю, правильно ли это. Но бить - неправильно. Забирать документы - неправильно. Звонить в полицию - неправильно.

- Ты меня чуть не уничтожил, - голос Росса дрогнул впервые.

- Знаю. - Дед закрыл глаза. - Прости. Если сможешь.

Руслан смотрел на него долго. Потом взял его руку - сухую, скрюченную возрастом.

- Я учусь прощать, - сказал он. - Не быстро. Но учусь.

Они сидели молча. Бабушка плакала, не вытирая слёз. Я вышел в коридор, оставив их втроём.

Через час Росс вышел ко мне. Красные глаза, но спокойное лицо.

- Он недолго протянет, - сказал он.

- Ты будешь приезжать?

- Пока он жив - да. - Россия посмотрел на меня. - Ты не обязан ездить со мной.

- Знаю. Поэтому и поеду.

Он улыбнулся. Взял за руку. Мы вышли из больницы на холодный воздух, и он глубоко вздохнул - так, будто впервые за много лет выдохнул всё, что копилось внутри.

---

Эпилог.

Мы сидим на балконе нашей квартиры. Уже другой - больше, с двумя комнатами и видом на парк. Россия пьёт чёрный чай, я - мятный чай. Он перестал курить год назад - сказал, что теперь не нуждается в дыме.

- Ты сегодня тихий, - говорит он.

- Думаю.

- О чём?

О том, как пять лет назад я смотрел на него через стекло библиотеки. О том, как он не поднимал головы. Как все говорили: «Оставь его, он странный». Как я отвечал: «Сам разберусь».

- О том, что я не разобрался, - говорю я.

- Как это?

- Я не «разобрался». Я просто... был рядом. И этого оказалось достаточно.

Росс ставит кружку. Берёт меня за руку. Его ладонь - тёплая, мозолистая, живая. Шрамы видны, если знать, куда смотреть. Но он больше не прячет их. Не носит длинные рукава даже летом.

- Знаешь, что я понял за эти годы? - говорит он.

- Что?

- Что быть живым - это не когда тебя не бьют. И не когда нет шрамов. И не когда все тебя принимают. - Он сжимает мою руку. - Это когда есть ради кого просыпаться по утрам.

Я смотрю на него. На его серые глаза - теперь не мутные, не холодные. В них свет. Тот самый, который я увидел в первый раз на крыльце, когда он проверял - живой ли я.

- Ты мой дом, - говорит он. - Не это место. Не город. Ты.

- Я знаю, - отвечаю я.

Мы сидим на балконе, смотрим на закат. Где-то внизу Канада сигналит - он приехал в гости с женой (да, он женился, мы были друзьями со стороны жениха). Мама уже накрывает стол на кухне - она приехала раньше и теперь гремит кастрюлями. Папа будет позже - сказал, что купит пирог по дороге.

В гостиной на полке стоят фотографии. На одной - мы с Россией в первый Новый год у Канады. На другой - бабушка России улыбается, прижимая к себе внука. РСФСР умер через полгода после их примирения. На похоронах Россия не плакал. Сказал: «Я оплакал его при жизни. Теперь просто помню».

На третьей фотографии - мама обнимает Россию за плечи. Она делает это теперь легко, без страха. Она приняла его раньше, чем папа, и до сих пор иногда кормит пирогами "чтобы поправился".

В моём кармане лежит кольцо. Я купил его месяц назад. Всё не решаюсь спросить. Боюсь, что он скажет «нет». Боюсь, что он скажет «да, но я не готов». Боюсь, что я всё ещё - тот мальчик, который смотрел через стекло на парня с глазами мертвеца.

- О чём ты думаешь? - спрашивает Россия.

Я достаю кольцо. Оно блестит на свету - простое, серебряное, без камней.

- Я думаю, - говорю я, - что ты сказал однажды: «Ты первый, кто не испугался». Я до сих пор не боюсь. И не буду.

Руслан смотрит на кольцо. На меня. Снова на кольцо.

- Ты серьёзно? - его голос сел.

- Я никогда не был настолько серьёзным, - отвечаю я.

Он берёт кольцо. Долго вертит в пальцах. Потом надевает на безымянный палец правой руки - тот самый, где шрамы виднее всего.

- Ты ненормальный, - говорит он.

- Знаю.

- Ты всё это время не разобрался.

- Не разобрался.

Он наклоняется. Целует меня. Не как в первый раз - проверяя, живой ли я. И не как в сотый - привычно. А так, будто это первый и последний раз в жизни.

Внизу Канада сигналит снова. Мама кричит из кухни, что пирог стынет. Где-то в городе зажигаются фонари. Обычный вечер. Обычная жизнь.

Но ничего обычного в ней нет.

Потому что когда-то давно я подошёл к парню, который никогда не поднимал головы. И сказал: «Просто посмотреть». И он ответил: «Ты ненормальный».

А я ответил: «Знаю».

И это было началом всего.

Конец.