Глава 12. Да будет Ярость твоим мечом

Ночь над Академией сгустилась. И в её тишине назревало новое утро.

Тэй ночевал в своей старой комнате, где Хотэги разместила Эсту – он не знал. Академия спала. За окнами посвистывал ветер, осторожно царапая рамы, как будто кто-то пытался проникнуть внутрь. В каминах догорали последние угли, тени на стенах колебались, вытягивались и танцевали. Тэй спал, тяжело и глубоко. Тело, жутко уставшее, наконец-то позволило сознанию провалиться в бездну сна. Но и там не было покоя.

Он слышал звон.

Тихий, хрустальный, ледяной.

Как будто в бесконечной дали кто-то раскачивал связку крошечных серебряных колокольчиков. Звон струился сквозь сон, забирался под кожу, пробуждая что-то древнее, неведомое.

Он оглянулся во сне — и увидел стол у стены. На нём лежал клинок.

Из-под ножен струился свет. Точно так же, как и в тот день.

Холодный, серебристый, почти прозрачный.

Свет не освещал комнату — он будто существовал в другом измерении, но его нельзя было не заметить.

Тэй вздрогнул — и проснулся.

Он резко сел. Лоб был в холодном поту. Сердце билось слишком громко.

Звон не исчез. Тэй медленно сел в постели. Потом, сам не зная, почему, спустил на пол босые ноги и нашел под кроватью свои сапоги.

Клинок все так же висел над камином. И свет продолжал струиться из-под ножен, преломляясь на полу, словно водная рябь под луной.

Не мигая, Тэй поднялся и подошёл. Протянул руку. Касание рукояти было ледяным, будто он держал в ладони дыхание зимы. И в этот раз он набрался решимости и медленно потянул на себя и вытащил клинок.

Металл блеснул. Узкий, ровный, слишком лёгкий. Почти прозрачный, словно... лед. Тэй никогда не видел таких мечей. Он хотел рассмотреть его получше, но вдруг...

Лезвие рассыпалось.

Прямо в его руках клинок стал пылью — серебряной, светящейся, тихо звенящей — и осыпался вниз. Но не упал. Эта пыль закружилась, взвилась и принялась мягко забираться к нему в рукава.

Он поспешно задрал их и увидел, что серебристая дымка мягко оседает на его запястья.

Он замер.

Светящийся песок сливался с кожей. Впитывался. И на руках Тэя проступили письмена.

Нечеловеческие.

Изломанные, строгие, отливающие льдом.

Он ахнул, отшатнулся, и, испугавшись, принялся лихорадочно тереть запястья, будто бы мог стереть то, что вплавилось в его кожу.

— Что это?! Что это?! — шептал он, всё сильнее стирая, до красноты, до боли.

Он поднял глаза.

Эста сидела в углу, глядя на него широко распахнутыми глазами, в которых плескался ужас... и благоговение.

А у двери, в полумраке, стояла Хотэги.

Как призрак, в белой ночной рубашке и с единственной свечой в дрожащей руке.

Она смотрела на него долго. И, наконец, тихо произнесла, как заклинание, как приговор, как пророчество:

— Да будет Ярость твоим Мечом, Эан Дай.

Тэй стоял, тяжело дыша. Его начинало трясти. А она продолжала, будто произносила заклинание:

— Не бойся, не три, это бесполезно. Сотрешь кожу – вплавится в мышцы. Сдерешь мясо – врастет в твои кости. Это – осколок твоей души, Тэан. Часть тебя. И он вернулся к тебе. Скоро твои сны станут более отчетливыми. И ты должен быть готов.

Тэй молчал. А потом, внезапно, жуткая, леденящая темнота накрыла его. Мир провалился в черноту — и... видение оглушило его.

Он лежал на узкой кушетке, тело словно налили свинцом — не пошевелиться. В глаза бил ослепительный белый свет, в котором тонули размытые силуэты. Постепенно туман рассеялся, и он различил склонённые над ним лица... похожие одновременно на лица людей и ящериц. Узкие зрачки, как прорези в золочёных радужках, впивались в него внимательными, холодными взглядами.

Они переговаривались между собой на шипящем, отрывистом наречии, но он, к своему ужасу, понимал каждое слово.

— Этот Титан слишком истощён, — произнёс один. — Ему нужна капельница.

Глухой стон сорвался с его губ. Он попытался двинуть рукой, но мышцы не слушались. И вдруг сам, будто не своей волей, он заговорил на их языке:

— Прошу, просто убейте меня.

Рептилии замерли, потом зашевелились, перешёптываясь. А потом заговорили:

— Прости, мы не можем. Тогда Король убьёт нас... а мы хотим полететь домой. Прости нас, мы не хотели творить такое с местными....

В следующую секунду свет исчез, и он с резким вдохом очнулся — на холодном полу дома Хотэги. Тётушка и Эста в тревоге склонились над ним, пытаясь привести в чувство.

— Тэй? Тэй! Ты как?

Он с трудом сел. Из носа закапала кровь. Он с раздражением отер ее.

— Я в порядке.

— Точно?

Эста протягивала ему стакан воды, но он оттолкнул ее. Медленно поднялся и, добравшись до дивана, повалился на него, прижимая ладонь к голове.

За окнами уже светало. Серое, холодное, с ветром, что хлестал по стеклу и завывал в щелях, утро разгоняло остатки ночи. Ни Тэй, ни Эста, ни Хотэги больше не сомкнули глаз. Что-то в воздухе изменилось — неуловимо, но необратимо.

Хотэги, укутавшись в тёплый платок, сидела у очага. Она снова разожгла огонь, и пламя принялось потрескивать, будто старый друг, вернувшийся домой. Тэй молча сел напротив, укрывшись одеялом. Эста осталась чуть поодаль, почти растворившись в тени, но она слушала.

Хотэги набила свою трубку, прикурила от лучины, затянулась. Первый клуб дыма поднялся, и, глядя на огонь, она, наконец, заговорила:

— Она пришла из тьмы.

Голос её был хриплым, но ровным, будто речь шла о чём-то давнем, как о погоде много лет назад.

— Эуагарис... Так её звали. Сиддин знал её ещё девчонкой. Но потом она исчезла. Никто не знал, куда. А потом — вдруг вернулась. Уже другой. С ребёнком на руках. С тобой. Эуагарис... как имя цветка. Белой лилии.

Тэй замер. Клинок непривычно холодил руки, и от рассказа Хотэги по спине то и дело пробегала дрожь. Ее имя, имя его матери – прозвучало как из глубин — словно когда-то давно он уже слышал его, но забыл, вытеснил, запрятал.

— Она была изранена. Бежала. Боялась. Говорила, что змееглазые за ней идут. Что её ищут. А вместе с ней — и тебя. Умоляла нас спрятать тебя. Позволить остаться хоть ненадолго.

Хотэги выпустила дым, взглянула на Тэя поверх трубки.

— Ты был завернут в одеяльце. На нём был герб. Я знаю этот герб, Тэй. Но пока не скажу. Не сейчас. А может, ты и сам все узнаешь. Когда придёт время.

— Сиддин... он... любил её? — тихо спросил Тэй, не поднимая глаз.

— Да, — коротко кивнула Хотэги. — Любил. И принял бы её, даже с ребёнком на руках. Он предложил ей семью. Дом. Тишину. Но она отказалась. Сказала — не может. Что не имеет права. Что ты должен вырасти здесь, но не быть связанным ни с кем. Чтобы тебя легче было спрятать. Она сказала, что они чувствуют тебя.

Она затянулась, на лице её отразилась усталость.

— Она пробыла тут всего несколько месяцев. Но даже тогда — всё время оглядывалась. Ей всё чудилось, что кто-то следит. Что тени под дверью двигаются не так, как надо. А ты... ты был таким... тихим, внимательным.

Тэй сглотнул. Голос его дрожал:

— Тогда почему я ничего не помню? Почему ничего... не знаю? Почему всё... стерто? Почему вы так тщательно скрывали все?

Хотэги глянула на него печально.

— Она сказала, что всё нужно скрывать до поры до времени. Запечатать. Она боялась, что если ты вспомнишь все слишком рано, они найдут тебя через память. А так — ты был просто мальчиком. И только мы знали правду. Мы изо всех сил старались оставить тебя здесь, но разве можем мы удержать....

— Но я не понимаю, что я должен вспомнить! — сжимая кулаки закричал Тэй. Холодная волна ударила в голову, ему казалось, что еще немного – и он не сможет управлять собой.

Хотэги запнулась, медленно потёрла виски и вздохнула.

— Ты все вспомнишь. И все узнаешь. Разве можем мы удержать сам дух Первозданных Вод... — она осеклась, а потом продолжила. — А потом... однажды утром она ушла. Сказала, что не может оставаться. Что её присутствие рядом с тобой — опасность. И если она действительно хочет спасти тебя — должна исчезнуть. Навсегда. Ты был... смыслом ее жизни.

Она помолчала. Пламя в очаге чуть скрипнуло, словно подтверждая ее слова.

Тэй закрыл ладонями лицо. Хотэги продолжала свой рассказ.

— Тебе тогда не было и полугода. Она очень долго держала тебя на руках в тот день. Говорила с тобой. Ты тогда уже умел улыбаться и узнавал ее. А потом, ночью, она ушла, не попрощавшись даже со мной. Только Сиддину оставила записку. А тебе — то самое одеяльце. И имя. И Клинок. Я не знаю, где она его взяла, но сказала отдать тебе, когда ты явишься сюда в сопровождении змееглазой женщины или мужчины. Будто она знала все заранее. А потом Сиддин передал это мне.

Тэй сидел, глядя в огонь. Он не знал, что чувствует. Мир будто качнулся, расплылся. И всё, что он знал о себе, вдруг стало только тонким льдом над бездной.

— А она... — спросил он шёпотом. — Кем она была?

Хотэги долго молчала. Потом кивнула.

— Она... не была человеком. Это все что я могу тебе сказать, Тэй. Она все знала про этот мир.

Он закрыл глаза. Слова не вмещались в сознание.

"Эуагарис".

Имя матери звенело внутри, будто серебряный клинок, рассыпавшийся в пыль.

Белая лилия.

— Она жива? — прошептал Тэй.

Хотэги затянулась и снова заговорила.

— Не знаю. Но думаю – нет. На горе Севевель найдешь другие ответы. О том, кто ты, где она, и как тебе получить Силу Бога. Идите туда. Может быть, Жрица Храма научит тебя пользоваться Клинком. А потом – потом ты сам решишь, что тебе делать дальше. А ты, – она посмотрела на Эсту в упор, – ты защищай его, поняла?

Девушка кивнула.

– Не беспокойтесь. Он попросил меня присмотреть за ним.

При этих словах Тэй едва заметно вздрогнул и потер лоб ладонью. Он все еще ничего не понимал.

***

Они решили выехать на рассвете. Небо было ещё серым и мрачным, но ветер немного утих, словно позволив пути раскрыться перед ними. Влажная земля скрипела под копытами, воздух был пропитан дымом ночных костров, сыростью и утренней тревогой.

Хотэги суетилась у ворот Академии, закутавшись в толстую шаль. Она поспешно перекладывала в перемётные сумки свёртки с хлебом, сыром, сушёным мясом и травяными сборами.

Тэй уже сидел в седле.

— Вы же голодать будете, я знаю вас, — бормотала Хотэги, снова и снова поправляя всё, что уже было уложено. — Особенно ты, Тэй. Вечно ходишь голодный.

— Мы уже набрали с избытком, — мягко возразила Эста, пряча улыбку.

— Мы набрали с лихвой, — добавил Тэй, натягивая поводья. — Но если этого не хватит, клянусь: я буду есть в каждой харчевне, что встретится на пути. Даже в самых подозрительных.

— Хоть в борделе ешь, лишь бы не сдох от голода по дороге! — сердито буркнула Хотэги, вытирая глаза краем рукава. — И ты... береги его, змееглазая. Он не броня, хоть и упрямей дуба.

Та едва заметно усмехнулась.

Они тронулись, скрывшись за поворотом, не оглядываясь.

Холодный, мелкий дождь моросил с самого утра. Это не был ливень — лишь туманная пелена, щекочущая кожу и просачивающаяся в рукава. Капюшоны скрывали лица, но из-под полы плащей виднелись твёрдые, целеустремлённые движения. Тэй ехал впереди, молча, выверяя маршрут. Эста ехала следом, не навязываясь разговором.

Они двигались быстро. Слишком быстро для двух уставших людей. Но никто не жаловался. Ни словом.

***

К вечеру дождь усилился, превращаясь в настоящий ливень, готовый зарядить на всю ночь. Он бил по камням Академии, превращая двор в мутное зеркало. Тяжёлые капли барабанили по крыше, стекая тонкими струйками с выщербленных карнизов. У ворот, ударяя кулаком в дерево, стоял Ацката. Плащ его прилип к плечам, а чёрные волосы, намокшие и тяжёлые, сползли на лицо.

— Откройте! — его голос перекрыл шум ливня. — Откройте же!

Тяжёлый засов заскрежетал. На пороге появилась Хотэги. Высокая, с холодной усмешкой, она прижалась плечом к воротам, будто наслаждаясь мгновением.

— Явился, таки... лекарь, — произнесла она, с нескрываемой насмешкой.

— Где Тэй? Где эта женщина? — голос Ацкаты дрогнул.

— Всё хорошо с ними, — спокойно ответила Хотэги. — Она повела его на гору Севевель.

Ацката резко подался вперёд.

— Значит... он уже принял Ярость? И остался жив?

Хотэги величественно кивнула.

— Верно. Абсолютно жив.

Ацката согнулся, словно подкошенный, упершись руками в колени. В его облике на миг не осталось ничего от властного лекаря — только усталость и какая-то безысходная боль.

— Значит, Крукассин его не нашёл?..

Хотэги усмехнулась.

— Ты забыл, кто мы? Думаешь, мы отдадим его прихвостню... Рока?

Её губы тронула странная, почти жестокая улыбка. Ацката поднял на неё взгляд из-под мокрой чёлки — и вся его загадочность, вся властность растаяли. Он был похож на мужчину, потерявшего кого-то, кого должен был оберегать.

— Не бойся, я сохраню твой секрет, — произнесла Хотэги мягко, но её глаза блеснули сталью. — Я знаю, кто ты. Но убивать меня тебе незачем. Ярость не убила Тэана, он интегрировал ее. Я тоже боялась, но он сильнее, чем кажется. Это все, что ты хотел знать?

Взгляд Ацкаты снова стал хищным, но Хотэги не остановилась, била точно в рану:

— Я знаю, что ты сделал с ним. Аш Тахарр мне всё рассказала. Ты уже однажды уничтожил его. Раздавил, сломал душу. Зачем снова преследуешь его?

Ацката молчал. Лишь опустил глаза. И ничего не сказал.

— Знаешь, — её голос стал тише, но твёрже, — лёд весной очень хрупкий. Больше не ломай его.

Ацката едва заметно вздрогнул. Больше не сказав ни слова, Хотэги сдвинула засов, и тяжёлые ворота закрылись перед его лицом.

Он остался один, под холодным осенним ливнем. Сутулясь, словно от боли, накинул капюшон. На миг он задержался, поднял голову к окнам Академии.

На миг ему показалось, что в тусклом свете свечи, за тонким пологом занавески, мелькнула фигура — силуэт юноши с растрёпанными волосами, который стоял, прижимая к груди ладонь, будто что-то терзало его изнутри. Или, может, то были просто отблески пламени?

Вода текла по лицу Ацкаты, смывая с него и высокомерие, и привычную холодность. Ему почудилось, что силуэт наклонился ближе к стеклу, протянул к нему руку... но занавеска снова качнулась, и свет погас.

В груди у него что-то болезненно сжалось.

«Глупец. Ты сам придумал то, чего нет».

Он ещё какое-то время стоял, всматриваясь в сумрак окна, будто надеялся увидеть снова этот призрачный образ. Но дождь хлестал по крышам, и только его шум отвечал ему.

Ацката вздрогнул, словно от внезапно налетевшего ветра, плотнее натянул капюшон и, тяжело ступая, направился к своему коню.