Промах

Тишина в зале стала осязаемой. Осаму стоял у сетки, его серые глаза сверлили меня насквозь, требуя правды, которую я не была готова выплеснуть перед всем лагерем. Он подбросил мяч и пробил свою фирменную силовую подачу. Мяч летел прямо в меня — быстро, хлестко, как обвинение.Я видела его траекторию. Мои мышцы дернулись, инстинкты кричали: «Принимай!». Но в последний момент я замерла. Мяч со свистом пролетел в паре сантиметров от моих рук и с грохотом ударился о паркет за моей спиной. Я специально не приняла мяч.

Я стояла неподвижно, глядя в пол, чувствуя, как по залу проносится вздох разочарования.

— Оя-оя? Кошечка разучилась выпускать когти? — раздался издевательский смех.

Атсуму рассмеялся на весь зал, запрокинув голову. Его золотистые волосы блеснули под лампами. Он понял: я не промахнулась. Я просто не хотела давать им повода начать этот разговор. Не хотела рассказывать про свою трехлетнюю жизнь, про пустоту, про то, как заставляла себя забыть вкус волейбола.

— Она просто боится, Саму! — выкрикнул Атсуму, указывая на меня пальцем. — Твоя королева превратилась в обычную девчонку!

Я медленно подняла голову. Внутри что-то щелкнуло. Ярость, дремавшая три года, обожгла горло. Я подобрала укатившийся мяч, и в зале снова стало тихо. Осаму нахмурился, чувствуя перемену в моей ауре.

Я не стала подавать в его зону. Вместо этого я развернулась всем телом и с дикой силой забила с площадки прямо в сторону Некомы. Мяч пролетел через весь зал по невероятной дуге и с пушечным звуком вонзился в корзину с мячами, стоявшую у их скамейки. «В точку!» — корзина повалилась, рассыпая мячи по полу.

Куроо присвистнул, а Кенма даже оторвался от приставки, провожая мяч взглядом.

— Я не разучилась, — мой голос прозвучал холодно и четко, разрезая тишину. — Я просто решаю сама, когда мне бить.Я посмотрела прямо на Осаму. Его лицо из холодного стало ошарашенным. Он понял: я всё та же Мизуки, только теперь мои секреты защищены броней, которую не пробить простой подачей.

— Три года тишины не сделали меня слабой, Саму, — добавила я, натягивая олимпийку обратно на плечи. — Они сделали меня опасной.

Тоору подошел ко мне, положив руку на плечо. Он чувствовал мое напряжение и, кажется, впервые за день был готов защищать мое право на молчание. Атсуму перестал смеяться, его взгляд стал серьезным — он увидел в моих глазах то, что обычно видят только перед сокрушительным поражением.