Искупитель

Кровь. Алая, горячая, растекалась по белой ткани её рубашки, смешиваясь с пылью, грязью и потом. Нова инстинктивно прижала ладонь к животу, пытаясь остановить то, что уже нельзя было остановить. Её взгляд медленно поднялся и встретился с глазами Леви.

Он стоял в нескольких метрах, окаменевший. Его лицо — всегда непроницаемое, всегда под контролем — сейчас выражало то, чего она никогда не видела. Не страх. Не панику. Ужас. Чистый, животный, всепоглощающий ужас человека, который смотрит, как рушится его мир.

— Нова... — его голос сорвался, будто он пытался выговорить имя сквозь сжатую стальными тисками гортань.

Она не ответила. Не могла. Кровь обильно хлынула из-за рта. Ноги подкосились, и она начала падать — медленно, как дерево, подрубленное под корень. Земля приближалась, но она не успела коснуться её. Леви подхватил её на лету, опустился на колени, прижимая к себе, его руки дрожали, когда он пытался закрыть её рану ладонями, остановить кровь, которая уже не слушалась законов тела.

— Вколи... — прошептала она, и слова давались ей с трудом, каждый звук стоил невероятных усилий.

— Нет! — его голос сорвался на крик, истеричный, чужой. — Нет... тебе помогут. Сейчас... сейчас придёт помощь!

Он оглядывался по сторонам, ища глазами медиков, но вокруг были только разрушенные дома, дым и кровь. Никто не шёл. Никто не мог помочь.

— Леви... — её голос был едва слышен. — Задели... печень... и, кажется... поджелудочную... Я не выживу... даже если... даже если сейчас придёт... самый лучший врач...

Она говорила отрывисто, с долгими паузами, и каждое слово давалось ей как последнее.

— Я чувствую... как ухожу.

Она посмотрела на него, и в её глазах не было страха. Только спокойствие. И какая-то вина — за то, что оставляет его.

— Прости... — прошептала она.

И её рука, лежавшая на его ладони, безвольно упала на землю.

— Нова? — Леви замер. Потряс её за плечо. — Нова! НОВА!

Он тряс её, словно мог вернуть обратно силой своего отчаяния, но её голова безжизненно откинулась назад, а глаза закрылись. Лицо стало спокойным, почти умиротворённым — будто сама смерть пришла к ней не как мучитель, а как освободитель.

— НЕТ! — его крик разорвал тишину поверженного города.

Рядом бесшумно опустился Эрвин. Он смотрел на бездыханное тело Новы, на её побелевшее лицо, на руки Леви, испачканные её кровью. Медленно, будто боясь подтвердить то, что уже знал, он наклонился, прижал пальцы к её шее. Поискал пульс. Замер.

Его глаза расширились. Он поднял взгляд на Леви, и в этом взгляде была вся правда, которую тот отказывался принимать.

— Она умерла, Леви.

— Нет... — прошептал капитан, прижимая к себе тело девушки, баюкая его, как ребёнка. — Нет, она не может... она не...

— Леви. — Голос Эрвина стал твёрже, хотя в нём слышалась горечь. — Послушай меня.

Он быстро обыскал карманы её пиджака. Во внутреннем, там, где она хранила самое важное, его пальцы нащупали защитный футляр. Он вытащил его, открыл — шприц с мутной, переливающейся жидкостью был на месте.

Леви увидел инъекцию, и его лицо исказилось яростью.

— НЕТ! — закричал он, ещё крепче прижимая к себе Нову. — Не позволю! Она не станет... не станет одной из них!

— Она уже мертва, Леви! — Эрвин повысил голос, но в нём не было гнева — только отчаяние человека, который пытается спасти то, что ещё можно спасти. — Ты слышишь меня? Её сердце не бьётся. Её лёгкие не дышат. Если ты не сделаешь это сейчас — ты потеряешь её навсегда. Не как три года назад, когда была надежда. А по-настоящему. Навсегда.

— Ты не понимаешь... — голос Леви дрожал, срывался. — Она не должна... она не просила...

— А она просила умирать? — Эрвин наклонился ближе, его лицо оказалось в нескольких дюймах от лица Леви. — Посмотри на неё. Она знала, на что идёт. Она приняла этот выбор, когда взяла инъекцию у Йегера. Она сделала свой выбор, когда сказала мне, что готова. А теперь выбор за тобой.

Леви смотрел на лицо Новы. Бледное, спокойное, почти прозрачное в лучах заходящего солнца. Её губы, ещё минуту назад шептавшие его имя, сейчас были сомкнуты навсегда. Её руки, которые держали его, обнимали, сжимали в ярости — безжизненно лежали на земле.

— Знаешь, что такое настоящая любовь? — тихо сказал Эрвин. — Это не когда ты готов умереть за кого-то. Это когда ты готов позволить им измениться. Даже если это изменение превращает их в то, чего ты всегда боялся. Потому что иначе их не будет вообще.

Леви замер. Его руки, испачканные её кровью, дрожали. Внутри него боролись два голоса: один кричал, что она не должна становиться монстром, другой — что она уже мёртва, и только чудовище может вернуть её.

Он посмотрел на шприц в руке Эрвина. Потом снова на Нову. На её закрытые глаза, на её спокойное лицо.

— Я ненавижу тебя за это, — прошептал он, обращаясь к Эрвину, к миру, к себе.

И резко выхватил шприц.

Его руки тряслись, когда он сломал защитный колпачок. Он посмотрел на иглу — тонкую, длинную, смертоносную. Потом на сердце Новы — туда, где под рваной тканью рубашки ещё сохранялось тепло.

— Если ты не вернёшься, — прошептал он, — я найду тебя даже там.

И вонзил иглу.

Жидкость медленно перетекла из шприца в её тело. Леви замер, не дыша, вглядываясь в её лицо.

Секунда. Другая. Тишина.

А потом — вспышка.

Ослепительная, белая, вырвавшаяся из груди Новы и ударившая в небо. Леви отбросило назад, он приземлился на спину, больно ударившись о камни, но не отрывал взгляда от того места, где лежала девушка.

Пыль, поднятая взрывом, медленно оседала, открывая взорам фигуру, которой никто не мог ожидать.

Перед ними возвышался титан.

Ростом около тринадцати метров — не самый огромный из виденных, но самый необычный. Его телосложение было изящным, почти человеческим, лишённым той звериной грубости, что отличала обычных титанов. Тонкие золотые мышцы, подсвеченные изнутри. Сквозь них пульсировало мягкое, мерцающее свечение — словно под этой плотью текла не кровь, а жидкий свет.

Но самое поразительное были глаза. Ярко-золотые, как растекшееся золото, за этим чужим свечением, отчётливо узнавались глаза Новы — тот самый взгляд, который Леви знал лучше своего собственного.

Титан был прекрасен. Не потусторонней красотой монстра, а той странной, завораживающей гармонией, что заставляет забыть о страхе. Он не рычал, не бросался, не крушил всё вокруг. Он просто стоял — прямо, грациозно, как статуя древнего божества, спустившаяся с небес на эту грешную землю.

Вокруг замерли солдаты. Даже те, кто держал клинки наготове, не решались атаковать. Все смотрели, затаив дыхание, не в силах отвести взгляд от этого нереального создания.

Глаза титана медленно скользнули по людям внизу — по Эрвину, по Ханджи, по Саше, по солдатам, застывшим в оцепенении. И остановились на Леви.

Дольше, чем на других.

В этом взгляде не было угрозы. Было узнавание. Было что-то такое, отчего у капитана перехватило дыхание.

А потом титан рухнул на колени.

Земля содрогнулась от удара, солдаты, стоявшие слишком близко, отлетели в стороны, поднятые воздушной волной. Тяжелое тело наклонилось вперёд и с глухим грохотом рухнуло на землю. Огромное облако пыли взметнулось вверх, окутывая всё вокруг плотной, непроглядной пеленой.

И когда она рассеялась, титана уже не было.

На выжженной земле, в воронке, оставленной падением, лежала она. Нова. Живая. Без сознания, но живая. Её тело было целым — ни следа от смертельной раны, ни шрама, ни царапины. Только рваная, залитая кровью рубашка напоминала о том, что произошло.

Девушка закашлялась — резко, надрывно, открывая глаза и тут же зажмуриваясь от яркого света.

Вздох облегчения пронёсся над полем.

Она жива.

Леви сорвался с места, спотыкаясь, падая, поднимаясь снова. Он упал на колени рядом с ней, схватил её, приподнял и прижал к себе так крепко, что кости захрустели. Его руки тряслись, впиваясь в её спину, её плечи, её волосы — он будто пытался убедиться, что она настоящая, что не исчезнет, не растает, как мираж.

— Ты... ты... — он не мог выговорить ни слова, только сжимал её, уткнувшись лицом в её волосы, вдыхая родной, такой знакомый запах, который чуть не потерял навсегда.

И с его глаз сорвались слёзы. Не те, что льют при посторонних, а те, что прячут глубоко внутри, годами. Они текли по его щекам, падая на её макушку, смешиваясь с пылью и кровью.

Никто не произнёс ни слова. Даже Эрвин, даже Ханджи молчали, глядя на эту сцену.

Наконец подоспели медики. Её осторожно переложили на носилки, укрыли одеялом. Леви не отпускал её руку, шёл рядом, не глядя по сторонам, не замечая ничего, кроме её бледного, но живого лица.

— Отправляемся в штаб, — скомандовал Эрвин, и колонна тронулась.

Позади оставался разрушенный Трост, дым пожаров и десятки убитых титанов. Впереди ждали новые битвы, новые тайны и правда, которая могла уничтожить всё, во что они верили.

Но сейчас было только одно: она жива.

И это было важнее всего.