Теплые воспоминания

Кабинет командующего. Вечер.

Груды бумаг, изъятых из архивов Военного совета, покрывали стол Эрвина. Документы, которые официально не существовали. Отчёты, спрятанные так глубоко, что их извлечение стоило невероятных усилий и риска. Эрвин перебирал лист за листом, и его лицо становилось всё мрачнее. Слишком много пробелов. Слишком много того, что не складывалось в цельную картину.

Леви сидел напротив, лениво перелистывая очередную папку. Его глаза скользили по строкам, но ни одна не задерживалась дольше секунды. Он был здесь физически, но мысли его витали далеко.

Эрвин отложил документ и поднял взгляд. Он наблюдал за капитаном уже несколько минут — за этой странной отрешённостью, за отсутствием привычной сосредоточенности. Леви что-то скрывал. И с каждым днём это становилось всё очевиднее.

— Леви.

— Что, Эрвин? — капитан даже не поднял глаз.

— Скажи честно. Ты что-то скрываешь.

Леви наконец оторвался от бумаг. Его взгляд был спокойным, почти безразличным.

— Все мы что-то скрываем.

Эрвин подавил раздражение. Он знал Леви слишком долго, чтобы поддаваться на провокации.

— Я серьёзно. Твоё поведение в последнее время... оно заставляет меня сомневаться. Впервые за всё время.

— Тебе не о чем беспокоиться, — ответил Леви с той же ровной интонацией.

— В этом ответе есть "но"?

Тишина повисла в кабинете. Леви смотрел на Эрвина в упор, и в его глазах не было привычной холодной пустоты — в них горело что-то тёмное, непоколебимое.

— Если этот жестокий мир, который мы пытаемся спасти, протянет свои грязные руки туда, куда я не позволю, — его голос стал тише, но каждое слово звучало с неумолимой тяжестью, — ты, Эрвин, сразу всё увидишь своими глазами. Не раньше.

Эрвин молчал несколько долгих секунд. Потом медленно опустил взгляд на бумаги, сложил их в аккуратную стопку.

— Понял, — сказал он коротко. И в этом слове было больше, чем просто принятие информации. Было понимание того, что перед ним уже не просто капитан Разведкорпуса. Перед ним человек, который сделал выбор.

Леви был одним из тех, кто дал клятву защищать человечество. Но сейчас его миром стала Нова. Не стены. Не корпус. Не великая цель. Она.

Эрвин знал это. Знал, что если однажды ей будет что-то угрожать, Леви уничтожит угрозу, не спрашивая разрешения. Знал, что если Нова откажется от борьбы, откажется от всего, ради чего они жертвовали годами — Леви откажется следом. Без колебаний. Без сожалений.

Он всегда выбирал её. Просто эти выборы совпадали с нашими.

Эрвин поднял глаза на капитана. Тот уже снова листал бумаги, но теперь Эрвин видел — не для того, чтобы найти ответы. А для того, чтобы знать, какие из них никогда не попадут в руки Новы.

— Ладно, — командующий откинулся на спинку кресла. — Продолжим. Завтра будет новый день.

Леви кивнул, и в этом кивке было согласие на игру, которую они оба теперь вели. Каждый за свои ставки. Каждый ради своего.

*

Нова прошла уже двенадцатый паб. Она научилась определять их с первого взгляда: дешёвые вывески, прокуренные залы, люди, которые смотрят слишком долго или, наоборот, слишком старательно отводят глаза. Но ни в одном из них не было Гриши Йегера. Не было даже тех, кто мог бы знать, где его искать.

Она вышла на улицу, прищурилась от вечернего солнца, и чувство глухого раздражения, нараставшее с каждым безрезультатным часом, наконец прорвалось наружу. Тупая, вязкая злость. На Леви. На себя. На этот дурацкий город где никто не хотел говорить правду.

Идти к Зигварту? Просить напрямую?

Нова усмехнулась, поправив волосы. Леви говорил с ним первым. А значит его язык на замке.

Значит, только пабы. И надежда, что чей-то язык развяжется быстрее, чем у меня опустятся руки.

Она уже собиралась свернуть в очередной переулок, когда за спиной раздался голос — старческий, дребезжащий, но удивительно отчётливый:

— Маргарет?

Нова замерла. В груди что-то кольнуло — не боль, а то странное чувство, когда время вдруг сжимается в точку. Она медленно обернулась.

На тротуаре стоял пожилой мужчина. Аккуратный сюртук, начищенные ботинки, трость с резным набалдашником — дорогая вещь, не для показухи, а для того, кто привык к хорошим вещам. Седые волосы уложены с той тщательной небрежностью, которая выдаёт человека, однажды знавшего вкус настоящей жизни. Он смотрел на неё с таким выражением, будто видел призрака.

— Простите, я обознался, — голос его дрогнул, и лицо мгновенно постарело ещё на десяток лет. — Вы просто... очень напомнили мне одного человека.

Нова сделала шаг навстречу. Что-то внутри подсказывало — не уходить. Спросить.

— Кого именно? Может, я знаю её? Смогу помочь найти.

Мужчина покачал головой, и в его глазах застыла такая глубокая, выношенная годами горечь, что у Новы перехватило дыхание.

— Её уже не найти. Она погибла.

— Вы назвали меня Маргарет. Маргарет Блауз?

Старик вздрогнул. Его рука, лежавшая на набалдашнике трости, побелела от напряжения.

— Откуда вы знаете это имя?

— Я её внучка. Нова Блауз.

Он смотрел на неё долго, очень долго. В его глазах мелькало что-то — удивление, узнавание, и такая тоска, что Нова почувствовала, как у неё самой пересыхает в горле.

— Вы не представляете, как вы похожи на неё в молодости, — наконец сказал он. — Та же линия губ. Тот же взгляд. Будто время повернуло назад.

Они медленно пошли вдоль улицы, и Нова слушала. Слушала историю, которая началась задолго до её рождения. О молодости, о страхе, о сожалениях, которые не смываются годами. О том, как можно любить человека всю жизнь и ни разу не подойти. О том, как можно наблюдать издалека, пока жизнь течёт мимо.

— Я боялся. Был глупым, молодым, думал, что у нас впереди вечность. — Его голос становился тише с каждым словом. — А потом было поздно. У каждого появились свои семьи, свои дети. Я смотрел на неё со стороны, видел её с другим, и каждый раз сердце разрывалось. Но я не мог... не решался.

— Вы так и не подошли к ней? Ни разу за все эти годы? — Нова не осуждала. Она просто хотела понять.

— Один раз. — Он остановился, глядя куда-то сквозь неё, в своё далёкое прошлое. — За месяц до её гибели. Я решился. Но было уже поздно что-то менять. Мы были стары. У нас были внуки. Просто... поговорили. Как старые знакомые. Я сказал ей, что всегда любил. Она улыбнулась и сказала, что знает.

Он замолчал, и Нова почувствовала, как ком подкатывает к горлу.

— Она рассказывала о вас, — сказал старик, и в его голосе появилась едва заметная теплота. — О вас и о вашей сестре. О вас — с особой надеждой. Я запомнил её слова. Она сказала: «Эта девочка изменит этот мир. Она спасёт его».

Нова замерла.

— Это... из-за того, что я пошла в Разведкорпус? — её голос прозвучал хрипло.

Старик посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом.

— Она видела в вас что-то большее, чем просто солдата. Я не знаю, что именно. Но она верила. Всю жизнь верила.

Они шли ещё долго. Говорили о бабушке, о её характере, о привычках, о тех мелочах, из которых складывается память о человеке. Нова слушала и чувствовала, как внутри что-то понемногу успокаивается. Как острый край утраты, годами терзавший её, вдруг начинает затягиваться.

Когда они расстались, солнце уже клонилось к закату. Нова смотрела вслед старику, и в груди впервые за долгое время было не больно, а светло, но а то же время чутье внутри говорило обратное.

Что ты знала бабушка? Или действительно просто верила в меня?

Она развернулась и зашагала дальше. Её миссия не была завершена. Где-то в этом городе были ответы. И она найдёт их. Что бы ни стоило.