Папа

Нова стояла перед калиткой родного дома, и сердце её колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. Деревянный забор, знакомый с детства, цветы у крыльца, посаженные матерью, старая яблоня в саду — всё было таким же, как три года назад. И одновременно — чужим. Словно время здесь замерло, ожидая её возвращения.

— Боишься? — голос Леви выдернул её из оцепенения.

Она не ответила на вопрос. Вместо этого спросила то, что действительно имело значение:

— Они знают, что я жива?

— Нет. — Леви стоял рядом, его плечо почти касалось её плеча. — Три года назад мы с Эрвином приходили сюда. Сообщили о твоей гибели. Твой отец... — он сделал паузу. — Он отказался верить. Сказал, что поверит только когда увидит тело...или то что от него осталось.

Уголок губ Новы дрогнул в горькой усмешке:— Упрямый.

Она глубоко вдохнула, закрыв глаза. Запах свежего сена, нагретой солнцем травы, речной воды — всё это било в ноздри, пробуждая воспоминания о детстве, о беззаботных днях, которые казались сейчас сном.

— Нова?

Голос позади заставил её резко обернуться.

Саша.

Она стояла в нескольких метрах, застыв, как статуя. От той смешной девчонки, вечно голодной и веселой, почти ничего не осталось. Её глаза — серьёзные, взрослые, с тенью пережитого за эти годы — смотрели на сестру с такой смесью надежды и боли, что у Новы перехватило дыхание. Форма Разведкорпуса сидела на ней ладно, но как-то по-новому, уже не как на новобранце, а как на солдате, прошедшем через потери.

Позади Саши маячили двое парней. Увидев Леви, они мгновенно вытянулись по струнке, приложив руки к груди в приветствии.

— Капитан! — выпалили они в унисон.

Леви скользнул по ним взглядом:— Конни, Жан. Прогуляйтесь.

Парни исчезли с такой скоростью, будто за ними гнались титаны.

— Саша... — голос Новы прозвучал хрипло, срываясь.

Саша медленно, словно во сне, сделала шаг вперёд. Ещё один. Её глаза уже блестели от слёз, но она держалась, стиснув зубы.

— Командующий Эрвин прислал весточку, — её голос дрожал, но в нём слышалась та самая сталь, что была и у Новы. — Сказал, что ты жива. Что вернулась. Я побежала домой сразу же. До последнего надеялась, что это не шутка. – Она сглотнула ком. — Чтобы слёзы матери и отца не были напрасны.

— Прости, — Нова опустила голову, и слёзы, которые она сдерживала всё это время, наконец хлынули по щекам, падая на выгоревшую траву у калитки.

— Дочка...

Этот голос... Грубоватый, но такой родной, что Нова почувствовала, как ещё один кинжал вонзается в сердце.

На пороге дома стояла мать. Её рука зажимала рот, сдерживая крик, вторая сжимала ткань платья у самого сердца так, что костяшки побелели. Рядом с ней застыл отец — высокий, суровый, с руками, которые вдруг безвольно повисли вдоль тела, словно он больше не чувствовал их.

Мать сорвалась с места первой. Она подбежала к Нове и рухнула перед ней на колени, обхватив её ноги и рыдая так, что сотрясались плечи.

— Нова... доченька... ты жива... я знала... я всегда знала... — её слова тонули в слезах, перемешиваясь с бессвязными всхлипами.

— Мама... — Нова опустилась рядом, пытаясь поднять мать, обнять, успокоить, но та лишь крепче вцеплялась в неё, будто боялась, что дочь исчезнет.

Отец же двинулся к Леви. Тяжёлым, размеренным шагом человека, который не привык отступать. Он остановился в метре от капитана, и в его взгляде горела такая ненависть, что любой другой на месте Леви отступил бы.

— Ты знал? — голос отца звучал глухо, как подземный гул. — Знал, что она жива?

— Да, — Леви ответил коротко, глядя прямо в глаза мужчине.

— Подонок. — Отец выплюнул это слово, как проклятие. — Можешь возвращаться в свою разведку. Но Нову я больше не отпущу.

— Папа! — Нова, оставив мать на Сашу, подскочила к отцу и вцепилась в его рукав. — Не надо! Выслушай меня!

— Нет! — отец вырвал руку, но не отошёл. — Я больше не позволю тебе возвращаться туда! Это он во всём виноват! Если бы ты жила другой жизнью... Если бы не он... — Он перевёл полный ярости взгляд на Леви. — Всё кончено. Ваши отношения закончены. Ты больше никогда к ней не подойдёшь.

— Пап, послушай!

— Да подожди ты...

— ПОСЛУШАЙ МЕНЯ ХОТЬ РАЗ В ЭТОЙ ЖИЗНИ!

Крик Новы разорвал тишину. Она сорвала голос, но это было уже неважно. Она стояла перед отцом, и слёзы текли по её лицу сплошным потоком, но в глазах горел тот самый огонь, который делал её тем, кем она была.

Отец замер. Его губы сжались в тонкую линию, но он молчал.

— Я виновата! — Нова заговорила, и каждое слово падало в тишину, как удар молота. — Я виновата в том, что пошла в Разведкорпус! Я виновата в том, что сбежала с собственной свадьбы! Виновата в том, что люблю его! И я виновата в том, что заставила вас всех верить, что я мертва!

Она замолчала, пытаясь отдышаться. Голос её сорвался, но тишина, наступившая после, была ещё страшнее. Даже птицы не пели.

Отец смотрел куда-то вдаль, за её плечо. Минута. Две. Потом он, не сказав ни слова, развернулся и медленно пошёл к дому. Его спина, обычно прямая, сейчас казалась согнутой под тяжестью невидимого груза.

Мать, наконец справившись с собой, подошла к Нове и бережно, как в детстве, обняла её за плечи.

— Пошли домой, дочка, — прошептала она, и в этом шёпоте было всё: прощение, любовь, облегчение.

Саша, уже взявшая себя в руки, пошла за ними, но Леви остановил её тихим окликом:

— Саша.

Девушка обернулась, подошла ближе. В её глазах всё ещё стояли слёзы, но взгляд был твёрдым.

— Это сестры, — Леви протянул ей дорожную сумку Новы. — Отдашь потом.

Саша кивнула, принимая ношу. Леви уже развернулся, чтобы уйти, тогда её голос остановил его:

— Капитан.

Он обернулся, приподняв бровь.

— Вы любите мою сестру? — вопрос прозвучал прямо, без обиняков, по-солдатски чётко.

Леви замер. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то — удивление, может быть, даже растерянность. Но ответил он без колебаний:

— Да. Люблю.

Коротко. Твёрдо. Без оправданий и прикрас.

Он развернулся, вскочил на лошадь и тронулся в обратный путь, оставляя за спиной дом, где сейчас решалась судьба самого дорогого ему человека.

Саша смотрела ему вслед, и в её глазах, сквозь слёзы, впервые за долгое время мелькнуло что-то похожее на улыбку.

Иногда правда, какой бы горькой она ни была, становится единственным мостом через пропасть непонимания.

*

Два дня Нова не выходила из комнаты. Два дня, проведённых в тяжёлом, почти летаргическом сне — не отдыхе, а бегстве от реальности, от боли, от всего, что навалилось в первые же часы возвращения домой. Мать несколько раз в день стучала в дверь, сначала мягко, потом настойчивее, звала к завтраку, обеду, ужину. Ответа не было. Иногда она просто оставляла поднос с едой у порога, надеясь, что дочь хотя бы поест. Но подносы оставались нетронутыми, и женщина уносила их обратно с тяжёлым вздохом.

Нова лежала на кровати, глядя в потолок, когда ночную тишину разорвал стук. Не тот, привычный, материнский. Другой. Тяжёлый. Решительный.

— Нова, ты спишь? — голос отца прозвучал глухо, но отчётливо.

Девушка замерла. Сердце пропустило удар. Она не ответила. Затаила дыхание, надеясь, что он уйдёт. Но вместо удаляющихся шагов послышался шорох — словно он медленно сползал по двери вниз.

— Прости меня, дочка.

Эти два слова прозвучали так неожиданно, что у Новы перехватило дыхание. Она бесшумно села на кровати, прислушиваясь. Шагов не было. Он всё ещё там.

Отец заговорил снова, и его голос — обычно твёрдый, командный — сейчас звучал иначе. В нём была та усталая, надломленная нота, которую она никогда раньше не слышала.

— Я был слишком строг с тобой. Знаю. — Пауза. Тяжёлый вздох. — Меня пугали твоя самоуверенность, твоё упорство, этот твой характер, который не сломать никакой силой. Я думал... если буду строгим, если буду давить, ты станешь мягче. Перестанешь лезть напролом, рисковать собой, бросаться в самое пекло.

Нова бесшумно поднялась, подошла к двери и опустилась на пол, прижавшись спиной к холодному дереву. С другой стороны, в сантиметре от неё, сидел отец. Разделял их только этот тонкий слой древесины. И годы непонимания.

— Потом ты ушла из Разведкорпуса, — продолжал он. — Через год мы получили приглашение на свадьбу. И я выдохнул. Решил, что моя строгость не прошла даром. Что ты наконец заживёшь нормальной жизнью. Той, которую заслуживаешь. Он горько усмехнулся. — А потом ты снова ушла в разведку. Снова ввязалась в эту авантюру.

Тишина. Нова слышала его дыхание — тяжёлое, с хрипотцой.

— Я не дурак, дочка. Понимаю, что ты там не просто солдат-медик. Ты для них значишь больше, чем просто солдат, который перевязывает раны. — Его голос дрогнул. — И я думал: моя дочь спасает жизни другим. А кто спасёт её? Кто защитит мою девочку?

По щекам Новы потекли слёзы. Она закусила губу, чтобы не всхлипнуть.

— Знаешь, на кого я надеялся? — голос отца стал тише. — На Аккермана. Я видел, как он на тебя смотрит. Думал, если кто и прикроет тебя в бою, то только он. — Длинная пауза, наполненная тяжестью. — А потом он пришёл и сказал, что ты погибла. Мой мир рухнул в тот день, Нова. И все три года я только и делал, что жалел. Жалел, что был слишком строг. Жалел, что не был настоящим отцом.

Нова прижала ладонь ко рту, сдерживая рвущийся наружу плач. Слёзы капали на колени, на пол, смешивались с пылью.

— Я виноват перед тобой. Мы все виноваты. — Отец вздохнул, и в этом вздохе была целая жизнь. — Кажется, только Маргарет тебя понимала. Только она видела в тебе то, чего не видели мы. Она одобряла Аккермана. А я... я его проклинал.

Тишина. А потом Нова услышала то, от чего её сердце разорвалось на части — тихий, сдавленный всхлип. Отец плакал.

— Но я не хочу, чтобы ты была с ним, Нова. — Его голос стал твёрже, но в нём чувствовалась мольба. — Я вижу, как вы смотрите друг на друга. Вы видите в друг друге продолжение себя, своей любви. А я вижу двух глупцов, которые могут погибнуть в одночасье.

Он замолчал. Нова услышала, как его ладонь медленно провела по деревянной двери — словно пыталась дотронуться до неё, преодолеть эту проклятую преграду.

— Я надеюсь, ты не вернёшься туда, — прошептал он. — Но я знаю, что ты вернёшься. И не смогу тебя удержать.

Шаги. Медленные, тяжёлые. Удаляющиеся.

Нова сидела, прижав ладонь ко рту, и плакала. Беззвучно, сотрясаясь всем телом. Впервые она услышала от отца не приказ, не осуждение, а правду. Его правду. Такую же горькую, как и её собственная.

*

Нова спустилась вниз, когда первые лучи солнца уже пробивались сквозь кухонные занавески. Она была бледна, под глазами залегли тени — следы бессонных ночей и бесконечных слёз. В доме пахло свежим хлебом и жареным луком — мать хлопотала у плиты, привычно и уютно. За окном виднелась фигура отца, методично раскалывающего дрова. Каждый удар топора звучал глухо, размеренно.

— Мам, давай я помогу, — голос Новы прозвучал тихо, почти робко. Она боялась спугнуть эту хрупкую нормальность.

Женщина обернулась. Её взгляд скользнул по дочери, и в нём мгновенно отразилась целая гамма чувств: облегчение от того, что Нова наконец вышла, и горечь от того, как она выглядит. Похудевшая, с осунувшимся лицом, с тёмными кругами под покрасневшими глазами, с пересохшими губами.

— Совсем исхудала... — мать прикусила губу, сдерживая слёзы.

— Прости, что заставила волноваться, — Нова отвела взгляд. — Мне просто нужно было... подумать. Обо всём.

Мать понимающе кивнула. Она не стала расспрашивать. Вместо этого указала на разделочную доску:

— Иди сюда. Нарежь капусту для салата. Дело привычное, руки займёшь — и мысли улягутся.

Нова послушно взяла нож. Минуты текли в тишине, нарушаемой лишь мерным стуком ножа и шипением сковороды.

Когда стол был накрыт, в кухню вошёл отец. Нова замерла с полотенцем в руках, глядя, как он переступает порог. Сердце сжалось в тугой комок. Она помнила каждое слово, сказанное им в ту ночь за дверью. Но он не знал, что она слышала. И от этого было вдвойне тяжелее.

Отец опустил глаза, прошёл к столу и сел, уставившись в одну точку. Его плечи, обычно прямые, сейчас казались ссутуленными.

Нова чувствовала, как ком в горле растёт, мешая дышать. Она почти физически ощущала эту стену невысказанного между ними.

— Нова, поставь кружки на стол, — мать протянула ей поднос с посудой.

Девушка взяла его дрожащими руками, сделала шаг, другой — и в следующий миг оглушительный звон разбитой керамики разорвал тишину. Осколки брызнули во все стороны.

Нова застыла, глядя на них. Потом медленно опустилась на колени, протягивая руку к одному из обломков.

— Не порезалась? — отец оказался рядом мгновенно, его рука легла ей на плечо.

И тогда она услышала это. Всхлип. Сначала один. Потом другой. Нова подняла на отца глаза, полные слёз, и в его лице что-то надломилось.

— Папа... — её голос сорвался на хрип.

Отец опустился на корточки рядом с ней. Его лицо, обычно суровое, сейчас выражало такое смятение, такую боль, что у Новы сердце разрывалось на части.

— Прости... прости меня, — слова вырывались наружу вместе с рыданиями. — Я просыпаюсь каждое утро и думаю, что должна забыть его. Что так будет правильно. Но не могу, папа! Я всё равно переживаю за него. Всё равно хочу быть с ним. Пройти через всё это... вместе.

Она замолчала, уткнувшись лицом в ладони. Плечи её сотрясались от беззвучных рыданий.

Артур смотрел на неё. На свою дочь, такую сильную и такую разбитую. Он вспомнил ту ночь, свои слова, свою боль. И вдруг понял: он не имеет права заставлять её выбирать. Не имеет права забирать у неё то, что делает её живой.

Его рука легла на её плечо — тяжело, но бережно. Сжала.

— Вставай, — голос его прозвучал хрипло, но мягко. — Вставай, дочка. Нечего на полу сидеть.

Нова подняла на него мокрые глаза, не веря.Он тяжело вздохнул и, неожиданно, притянул её к себе. Обнял — крепко, по-медвежьи, как в детстве, когда она падала и разбивала коленки.

— Глупая. Ты всегда была глупой. Упрямой. Но честной. С собой — в первую очередь.

Нова замерла в его объятиях, боясь дышать.

— Я не скажу тебе: "Оставайся", — продолжил он глухо. — Потому что знаю — ты не останешься. И не скажу: "Уезжай", потому что... — он замолчал, сглатывая ком. — Потому что боюсь за тебя. Но видеть, как ты умираешь здесь, заживо, от тоски по нему... я тоже не хочу.

Мать, стоявшая у плиты и вытирающая слёзы фартуком, всхлипнула.

— Пап... — Нова подняла голову, встречая его взгляд.

— Вы с ним... вы друг друга стоите, — усмехнулся Артур, но в усмешке этой была не горечь, а принятие. — Оба упрямые, оба на рожон лезете. Может, потому и держитесь друг за друга. Потому что только такой же безумец поймёт твоё безумие.

Нова вопросительно на него посмотрела.

— Иди. Умойся. Переоденься. А потом... — он переглянулся с матерью, которая уже вытирала слёзы и согласно кивала. — ...Потом иди к нему, он тут не далеко.

Нова смотрела на родителей и чувствовала, как внутри разливается тепло. Впервые за долгое время — тепло, а не боль.