Доверие

Выходя из комнаты Ханджи, Нова ощутила странную лёгкость, смешанную с трепетом. Решение было принято — не завтра, не когда-нибудь, а сейчас. Если она повернёт сейчас к своей комнате, этот разговор может не состояться никогда. Страх и надежда сплелись в тугой узел под рёбрами, заставляя сердце биться с бешеной частотой.

Его комната была пуста. Тогда она направилась к его кабинету — месту, где он проводил большую часть ночей. Каждый шаг по холодному каменному полу отдавался эхом в её ушах. Она собиралась сказать всё: про боль, про страх потерять его снова, про ту любовь, что стала не чувством, а частью её дыхания.

Она ворвалась без стука. Дверь с силой ударилась о стену.

Леви стоял у стола, в его руках был плотный свёрток бумаг, подозрительно старомодного вида. Услышав шум, он не вздрогнул, но его движения стали неестественно быстрыми и точными — свёрток исчез в ящике стола, щелчок замка прозвучал оглушительно в тишине.

Внутри Новы что-то ёкнуло — холодный, знакомый укол.

Опять. Секреты. Стены.

— Не расскажешь? — её голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. Она заставила себя вспомнить слова Ханджи: Дай ему время. Дай ему понять, что с тобой можно быть уязвимым.

Леви обернулся. Его лицо было непроницаемым, но в глазах — не ложь, а та тяжёлая, выстраданная серьёзность, которую она знала.

— Нет, — ответил он просто. Без оправданий.

— Что-то серьёзное? — она сделала шаг вперёд, не как обвинитель, а как союзник, пытающийся понять.

— Да.

Она прикусила губу. Мысли метались: Одна я об этом не знаю? Или все? Он скрывает это ото всех?

— Об этой тайне не знает никто. Кроме меня, — произнёс он, словно отвечая на её беззвучные вопросы.

Нова подняла на него глаза, и в них читалась не подозрительность, а тревога.

— Эта тайна... она может быть опасной? Для Эрвина? Для корпуса? Или... для меня? — последние слова она выдохнула почти шёпотом.

Леви замер. Потом медленно, очень медленно кивнул.

— Да. Но я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. Чего бы мне это ни стоило.

В его голосе не было пафоса, только плоская, неоспоримая правда. Правда человека, который уже раз доказал свою готовность.

Нова закрыла глаза. Глубокий, долгий выдох вырвался из её груди — смесь облегчения от его слов и усталости от вечного груза этих тайн. Но выбор был сделан. Она выбрала доверие. Не слепое, а осознанное. Она выбрала его.

— Я доверюсь тебе, — сказала она, не открывая глаз.

И в тот же миг оказалась в его объятиях. Не он рванулся к ней — они оба двинулись навстречу, как две части одного целого, разлучённые и нашедшие друг друга. Она чувствовала, как бешено колотится его сердце — не в унисон с её, а в том же диком, хаотичном ритме. Его запах — чай, стальные доспехи, что-то неуловимо родное — затуманил сознание. Её руки обвили его шею, вцепившись в ткань рубашки.

Они стояли так, не зная, сколько прошло времени — минута, пять, час. В этом объятии не было страсти озера — только тихое, всепоглощающее принятие.

— Почему ты пришла? — его вопрос прозвучал ей в волосы, голос был приглушённым, хрипловатым.

Нова отстранилась, и на её губах появилась та самая игривая, почти дерзкая ухмылка, которую он не видел три года. Она обошла его и устроилась в его кресле за столом, забросив ногу на ногу с видом полной непринуждённости.

— Хотела взять несколько монет, — она сделала паузу для драматизма. — Думала, тебя тут не будет.

Леви прислонился к краю стола, скрестив руки. Уголок его рта дрогнул.

— Бери. Сколько нужно.

— С таким подходом тебя любая девчонка может обобрать до нитки, — она покачала головой, притворно осуждающе.

Он наклонился, поставив руки на подлокотники кресла, загораживая её собой. Его лицо, обычно такое суровое, сейчас было смягчено редким, почти неузнаваемым выражением — не просто нежностью, а полной, безоговорочной открытостью.

— Но ты — не любая, — сказал он, и каждое слово было выверено, как удар клинка.

Нова приподнялась с кресла, сокращая и без того крохотное расстояние между их лицами. Её дыхание смешалось с его.

— Тогда кто же я? — её шёпот был вызовом, обещанием и вопросом одновременно.

Ответом стал не голос, а движение. Его рука коснулась её щеки, пальцы вплелись в волосы у её виска. Он смотрел ей в глаза, словно ища последнего подтверждения, последнего разрешения. А потом наклонился, и их губы встретились.

Этот поцелуй был не таким, как у озера — не отчаянным, не яростным. Он был медленным, почти исследовательским, но от этого не менее глубоким. В нём была благодарность за доверие. Обещание за обещание. Признание без слов.

Когда они наконец разошлись, их лбы остались соприкасаться. Нова прошептала, не открывая взгляд от него:

— Ты слишком многословен, капитан.

— Только с тобой, — он выдохнул, и в его голосе снова прозвучала та самая уязвимость, что заставила её сердце сжаться. — И только когда слов уже не хватает.

*

Нова открыла глаза от резкого, сдавленного звука — не крика, а скорее тяжёлого, испуганного выдоха, который сорвался рядом. В полумраке она разглядела фигуру Леви, сидящего на краю кровати. Он сидел, склонившись вперёд, локти на коленях, лицо было скрыто в ладонях. Ритмичное движение его спины выдавало учащённое, почти паническое дыхание.

Она медленно приподнялась, её рука коснулась его напряжённого плеча, пальцы начали делать лёгкие, успокаивающие круги.

— Тебе приснился кошмар? — её голос был тихим, похожим на мурлыканье, чтобы не спугнуть хрупкую тишину.

Он лишь кивнул, не отнимая рук от лица.

— Знаешь, почему я так мало сплю? — его вопрос прозвучал неожиданно, голос был низким, с хрипотцой от напряжения, но в нём не было привычной отстранённости. Была усталость. И доверие.

Нова замерла на секунду. Она знала стандартный ответ, тот, что все принимали как данность.

— Потому что много работы, — сказала она осторожно, давая ему пространство для поправки.

Леви тихо, почти горько усмехнулся. Его рука нашла её ладонь на своём плече и сжала её — не сильно, а с той странной, почти робкой бережностью, которая всегда обезоруживала её.

— У Эрвина работы больше. Но это не мешает ему спать хотя бы пять часов. — Он наконец поднял голову, его глаза в тусклом свете из окна казались особенно глубокими. — Это не про работу, Нова.

Она мягко опустила голову ему на плечо, её пальцы продолжали поглаживать его руку.

— Тогда в чём? — её вопрос был не требованием, а приглашением.

Он долго молчал, собираясь с мыслями, с силами, чтобы произнести слова, которые, казалось, веками отлеживались где-то в самой тёмной части его души.

— Я редко говорю о семье. О прошлом. Многие знают, что я из трущоб. Что грабил. Ты, наверное, тоже знаешь. — Нова молча кивнула, прижимаясь к нему ближе. Она знала. Но никогда не спрашивала. — А что ещё остаётся сироте, рождённому в грязи?

Он глубоко, с трудом вздохнул, и этот вздох был полон такого веса, что Нова почувствовала, как сжимается её собственное сердце.

— У меня была мать. Она не была... хорошим примером. — Каждое слово давалось ему с усилием, будто он вытаскивал из себя занозы. — Работала в борделе. Родила меня неизвестно от кого. Но... не бросила. Растила. Даже любила, как умела. Но от безысходности оставалась там. И держала меня при себе. Заставляя видеть вещи, которые ребёнок не должен видеть никогда.

Нова не шелохнулась, просто слушала, её дыхание слилось с его.

— Потом она заболела. И умерла. Никому не было до неё дела. Никто даже не зашёл. А я... я остался сидеть в углу той комнаты. Рядом с её телом. Думал, что умру сам. От голода. От запаха. — Его голос стал почти бесцветным, монотонным, что было страшнее любой дрожи. — Но потом нашёл меня её брат. Мой дядя, Кенни. Он вытащил меня. Научил выживать. Драться. Убивать. Всему, что знал сам.

Он замолчал, и тишина снова наполнила комнату, но теперь она была другой — очищенной от лжи, наполненной болью, но и странным облегчением.

— После того дня... я перестал нормально спать. Постоянно снились кошмары. То место. Её лицо. Её тело. Когда-то я думал... что лучше бы она меня не рожала. Бросила где-нибудь. Чтобы я просто умер и не видел всего этого. — Он повернул голову, и его лоб коснулся её виска. — Но после встречи с тобой... я рад, что жив.

Нова не стала произносить пустых утешений. Она лишь спросила, её голос был тихим, но твёрдым:

— Тебе легче?

Леви слегка отстранился, удивлённо посмотрев на неё в полумраке.

— Когда люди носят страх и боль внутри, они сжирают их заживо, — объяснила она, её пальцы сжали его руку. — Но когда рассказывают тому, кому доверяют... груз становится легче. Кошмары отступают. Мне интересно: тебе сейчас легче?

Он задумался. Его взгляд блуждал где-то в пространстве, затем опустился на их сплетённые пальцы. И наконец он медленно, очень медленно кивнул.

— Да. Определённо легче.

Нова улыбнулась — печально, но с глубоким пониманием.

— Леви, ты не виноват в том, в какие рамки поставила тебя жизнь. Никто не виноват. У каждого свой путь. Но прошлое... оно должно оставаться в прошлом. Не для того, чтобы его забыть. А чтобы оно не отравляло настоящее.

Она приподнялась, её ладонь нежно обхватила его щеку, заставив посмотреть на себя. Потом она наклонилась и поцеловала его — не в губы, а в ту самую морщину у глаза, что всегда появлялась, когда он был особенно сосредоточен или напряжён. Жест был простым, но невероятно интимным.

— Я люблю тебя, — прошептал он, прижавшись лбом к её лбу и закрыв глаза, как будто эти слова были одновременно и признанием, и молитвой.

— Я тебя тоже люблю, — выдохнула Нова, и в этих словах был не просто ответ. Это было обещание. Обещание быть рядом. Слушать. Принимать. И напоминать ему, что прошлое, каким бы ужасным оно ни было, не имеет власти над тем, что они строят сейчас.

И в этой тишине, наполненной только их дыханием и тиканьем часов где-то в коридоре, что-то окончательно сломалось между ними. Не связь. Стена. Последняя стена.