Трещины

Дверь отворилась беззвучно, пропуская в темноту узкую полоску света из коридора. Леви замер на пороге, его глаза привыкали к полумраку. Нова лежала на узкой койке, свернувшись калачиком, как ребёнок, её платье — то самое, в котором она вернулась из леса — было мятым. Босые ноги теребили друг друга, выдавая холод, который она не хотела признавать.

Он вошёл, тихо прикрыв дверь. Его шаги по деревянному полу были легче, чем падение пера. Подойдя к кровати, он взял одеяло, сваленное в ногах, и начал осторожно натягивать его на её сжавшуюся фигуру.

— Любишь видеть меня жалкой и беззащитной? — её голос прозвучал из темноты ровно, без интонации.

Его рука застыла с одеялом. Он слышал, как громко проглатывает ком в горле. Потом продолжил движение, накрыв её до плеч с той же неестественной нежностью.

— Ты никогда не выглядела беззащитной. — Его голос был низким, почти шершавым от напряжения. — Именно эта твоя черта — нежелание покоряться даже тогда, когда весь мир говорит "сдайся" — всегда... притягивала меня. Я думал, если я вдруг сломлюсь, мне достаточно будет посмотреть на тебя. Ты продолжишь бороться. И от этого... у меня появятся силы снова встать.

Тишина. Она не двигалась.

— И ты размышлял об этом, прежде чем воспользоваться мной и изуродовать всё, что внутри? — её вопрос прозвучал плоским, безжизненным, как заученная фраза.

Леви медленно опустился на корточки рядом с кроватью, сравнявшись с уровнем её лица. В тусклом свете из окна он видел её глаза — опухшие, покрасневшие от слёз, но сейчас сухие и пустые.

— Мне жаль. За эти слова. За всю эту боль. — Он произнёс это не как оправдание, а как констатацию вины. — Я в твоей власти, Нова. Можешь делать со мной что угодно. Ломать. Кричать. Ненавидеть. Лишь бы... это принесло тебе хоть каплю облегчения.

Она безжизненно усмехнулась — лишь уголок рта дёрнулся вверх — и медленно села на краю кровати. Их лица оказались на одном уровне. Она наклонилась ближе, и её дыхание коснулось его кожи.

— Раз сейчас ты в моей власти... — её шёпот был холодным, как сталь, — ...может, я могу устроить тебе такую же душевную мясорубку, через которую ты меня провёл?

Леви не отступил. Его глаза, полные той самой мучительной искренности, что сводила её с ума, смотрели прямо на неё.

— Когда ты отыграешься... получится ли у тебя снова посмотреть на меня, как раньше? — в его голосе прозвучала странная, почти детская наивность, обнажающая всю глубину его отчаяния.

Глаза Новы расширились на секунду — от шока, от невозможности понять эту готовность принять любое наказание. Потом её взгляд упал на пол.

— Я не хочу быть наблюдателем чьих-то страданий, — она прошептала, и в её голосе впервые сломался тот ледяной монотон. — Тем более... близкого мне человека.

— Я тебя люблю, Нова. — Слова вырвались резко, без предисловий, как удар в тишине.

Она подняла на него глаза и медленно, с невероятной усталостью, покачала головой.

— Хватит...

— Это не менялось. — Он перебил её, говоря громче, увереннее, почти с вызовом. — Ты знаешь, что я не многословен. Не умею выражать чувства красивыми фразами. Иногда причиняю боль своими словами. Но это — правда.

Нова смотрела на него, и в её глазах мелькали искры — боли, гнева, но и чего-то ещё... чего-то, что он боялся назвать надеждой.

— Тогда как я смогу понимать тебя, — она наклонилась ещё ближе, их лбы почти соприкоснулись, — если ты не показываешь мне то, что чувствуешь?

Леви опустил голову, его пальцы сжались в кулаки. Ответа не было. Вернее, он был, но слова застревали где-то глубоко внутри, обожжённые страхом и привычкой к молчанию.

Нова грустно улыбнулась, отвела взгляд в сторону. Её язык медленно провёл по сухим, потрескавшимся губам.

— Когда я подала рапорт об отставке... ты хотел меня остановить?

— Да.

— То, что произошло между нами у озера... ты действительно считаешь это ошибкой?

Он поднял на неё глаза, и в них не было ни тени сомнения.

— Нет.

Она кивнула, как будто этот ответ она уже знала. Потом встретила его взгляд снова, и в её глазах теперь была только усталая, горькая ясность.

— Тогда ответь мне ещё на один вопрос. — Её голос стал тише, но каждое слово било точно в цель. — Как мне понимать тебя, когда ты сам себе врёшь?

Леви замер. Воздух в комнате будто загустел. Этот вопрос не требовал немедленного ответа. Он требовал чего-то большего — разбора крепостных стен, которые он выстроил вокруг самого себя.

И впервые за много лет он почувствовал не страх перед этим, а... облегчение. Потому что спрашивала она. Потому что она всё ещё хотела понимать.

Зал закрытого заседания Военного совета. Три дня спустя.

Воздух в длинном каменном коридоре был холодным и спёртым. Нова и Ханджи стояли у массивной дубовой двери, закутанные в чёрные плащи с глубокими капюшонами, скрывавшими лица. Из-за двери доносились приглушённые голоса — голоса людей, которые вершили судьбы Парадиза. Людей, которые через несколько минут должны были решить их судьбу.

Дверь приоткрылась бесшумно. В проёме на мгновение мелькнуло знакомое лицо — Леви, его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по ним, затем он кивнул. Сигнал.

Дверь распахнулась шире. Не дожидаясь приглашения, две фигуры в чёрном переступили порог. Их шаги были мерными, уверенными, без тени робости. В центре зала, за длинным столом из тёмного дерева, сидели пять человек в мундирах с эмблемами стен. Эрвин стоял чуть поодаль, у окна, его поза была расслабленной, но глаза отслеживали каждую реакцию.

Когда капюшоны упали, в зале на секунду воцарилась полная тишина. Потом последовал взрыв.

Пожилой мужчина с седыми усами и нашивками стены Сина вскочил, его лицо побагровело от смеси шока и ярости.

— Стража! Немедленно взять их! — его голос, привыкший командовать, прогремел под сводами.

Четверо солдат у стен мгновенно пришли в движение. Жёсткие руки схватили Нову и Ханджи, скрутив их запястья за спиной. Ханджи метнула взгляд на Эрвина — вопрошающий, но не испуганный. Нова же даже не дрогнула. Её лицо оставалось мраморной маской, только глаза, холодные и ясные, скользнули по лицам собравшихся, будто фиксируя их реакцию для будущего отчёта.

— Подождите!

Голос Эрвина разрезал напряжённую тишину. Он не кричал. Он произнёс это спокойно, почти скучающе, но каждый звук нёс в себе вес его звания и авторитета. Все, включая солдат, замерли.

— Командующий Эрвин, вы осознаёте, что происходит? — прошипел седой офицер, которого звали Даффман. — Перед нами двое объявленных мёртвыми офицеров, объявились из ниоткуда ! Это все больше похоже на измену!

— Именно поэтому их следует немедленно казнить, чтобы подать пример! — добавил другой, более молодой командир со стены Роза.

Эрвин медленно подошёл к столу, его пальцы слегка коснулись столешницы.

— Казнить — самое простое решение, — он произнёс, и в его голосе зазвучала опасная, хитрая нота. — Но прежде чем выносить приговор, советую выслушать, что они принесли с собой из-за стен. И почему они три года провели в заброшенном замке Ульгард.

В зале повисла тяжёлая пауза. Даффман прищурился:

— Что они могли найти? Образцы тканей титанов? Мы всё это уже изучали.

— Не совсем, — на этот раз заговорила Нова. Её голос, чистый и холодный, прозвучал в тишине зала так неожиданно, что все вздрогнули. Она даже не пыталась вырваться из хватки стражников. — Мы нашли не образцы. Мы нашли правду. Ту правду, которую ваши учёные либо не смогли разглядеть, либо... предпочли скрыть.

Даффман фыркнул:

— Дерзкая речь изменщицы.

— Приговор вынесите позже, — парировала Нова, её взгляд стал ещё острее. — После того как услышите, с кем мы воюем на самом деле. И кто построил эти стены.

Леви, всё это время стоявший у двери, незаметно кивнул Эрвину. Тот сделал едва заметный жест рукой. Солдаты, хоть и неохотно, ослабили хватку, но не отпустили женщин полностью.

— Объяснитесь, — сдавленно произнёс третий член совета, женщина лет пятидесяти с острым, умным лицом. Её звали Шейла Росс, и она имела репутацию прагматика.

Ханджи выпрямила спину:

— Титаны — это не отдельный вид. Это эльдийцы. Превращённые в оружие с помощью искусственной модификации ДНК. Спинномозговая жидкость, которую мы добыли, содержит уникальные белковые цепочки, которые переписывают человеческий геном, запуская процесс трансформации. Стены были построены не для защиты от них. Они были построены, чтобы скрыть нас или же кто-то скрыл нас чтобы бы мы не знали о ком-то другом. Но это лишь предположения мои.

В зале разразился хаос. Крики, возгласы неверия, стук кулаков по столу.

— Бред! — кричал Даффман. — Клевета!

— У нас есть доказательства, — голос Новы перекрыл шум. Она говорила не громко, но с такой ледяной уверенностью, что все постепенно умолкли. — Полные отчёты, схемы реакций, образцы жидкостей. Всё это спрятано. И если с нами что-то случится, эти данные будут обнародованы. Перед всем корпусом. Перед гражданскими.

Тишина стала оглушительной. Шейла Росс медленно подняла руку, унимая Даффмана, который уже открыл рот для новой тирады.

— Вы шантажируете Военный совет? — её голос был спокоен, но в глазах бушевала буря.

— Мы предлагаем сделку, — Эрвин снова вступил в разговор, занимая позицию между стражниками и столом. — Они остаются в живых. Под нашим строгим надзором. Они продолжают исследования, но уже с вашей санкцией и ресурсами. Вы получаете доступ к их открытиям, которые могут дать нам не просто защиту, а оружие против истинных врагов. А главное — вы сохраняете контроль над нарративом. История останется такой, какой вы её создали... пока это будет выгодно.

Даффман тяжело дышал, его лицо было багровым. Но в глазах Шейлы Росс уже мелькал холодный расчёт. Она понимала. Правда, пусть и ужасная, была теперь оружием. И оно было в руках этих двух женщин.

— А если они снова исчезнут? Или начнут распространять эту... правду? — спросила она.

— Тогда вы всегда сможете вернуться к варианту с казнью, — Леви произнёс своё первое слово за всё время. Он сделал шаг вперёд, и его присутствие, обычно такое сдержанное, вдруг заполнило комнату. — Но сейчас они ценнее живыми. Они знают то, чего не знаем мы. И в войне, которую мы ведём, информация — это единственная реальная валюта.

Затянувшаяся пауза была наполнена тиканьем настенных часов. Шейла Росс обменялась долгим взглядом с другими членами совета. Не все были согласны — в глазах некоторых читалась ярость и страх. Но страх перед разоблачением оказался сильнее.

— Они будут содержаться под постоянным наблюдением в специально отведённом крыле штаба, — наконец произнесла Шейла. — Все их контакты, все исследования — под нашим контролем. Один неверный шаг...

— Мы понимаем, — Нова кивнула, и в её глазах не было ни страха, ни покорности. Только холодное принятие правил игры. — Мы солдаты. Мы привыкли следовать приказам. Даже если приказ — жить.

Стража, получив незаметный жест от Шейлы, наконец отпустила их. Нова и Ханджи выпрямились, поправив плащи. Их возвращение из мёртвых было оформлено не как чудо, а как стратегическая необходимость.

Когда они покидали зал под конвоем, Нова на мгновение встретилась взглядом с Леви. В его обычно непроницаемых глазах она увидела нечто новое — не облегчение, а твёрдую решимость. Игру они только начали. И теперь у них был доступ к самым секретным архивам Парадиза.

Штаб. Глубокая ночь.

Тишину в коридорах штаба нарушал лишь редкий скрип половиц да отдалённый шёпот патруля. Нова подошла к двери Ханджи, её костяшки едва коснулись дерева — больше формальность, чем просьба о разрешении.

— Войди, — голос Ханджи донёсся из-за двери, усталый, но узнаваемый.

Нова вошла, бесшумно закрыв дверь и повернув ключ в замке. Ханджи сидела за грубо сколоченным столом, погружённая в море бумаг и чертежей, её пальцы быстро перебирали листы, делая пометки на полях.

— Ох, и наделали мы сегодня шума, — Ханджи не обернулась, но в её голосе слышалось странное, почти лихорадочное оживление. — Весело же, да? Ошарашили всю верхушку в их же логове.

— Да, — Нова опустилась на край кровати, её пальцы впились в грубую шерсть одеяла. — Ты права.

Её голос прозвучал настолько плоско, что Ханджи мгновенно оторвалась от бумаг и повернулась. Её острый, аналитический взгляд скользнул по лицу подруги, по её сжатым плечам, по тому, как она буквально съёжилась на краешке кровати.

— Ты явно пришла не затем, чтобы обсудить наш сегодняшний триумф, — Ханджи не спрашивала. Она констатировала факт.

Нова лишь кивнула, прикусив нижнюю губу так, что на ней выступила белая полоска от нажима.

— В чём дело, Нова? — Ханджи отодвинула стул, её поза стала внимательной, открытой.

— Я... просто не знаю, к кому обратиться, — голос Новы дрогнул, и в нём прозвучала та самая незащищённость, которую она показывала так редко. Её нижняя губа начала заметно подрагивать. — Мне не с кем поговорить, Ханджи. Совсем.

Ханджи встала и за два шага преодолела расстояние между ними. Она опустилась рядом на кровать, её движение было плавным, почти бережным.

— Он был единственным, кто слушал. По-настоящему. — Слёзы, которые Нова сдерживала весь день, наконец прорвались, медленно скатываясь по её щекам. Она зажмурилась, опустив голову, как будто стыдясь этой слабости. — А сейчас... сейчас мне не хватает даже этого. Просто чтобы он слушал.

Ханджи не стала говорить пустых утешений. Она просто обняла её — крепко, по-матерински, одна рука легла на её спину, другая гладила растрёпанные каштановые волосы.

— Ты любишь его, Нова? — вопрос прозвучал тихо, прямо в ухо.

В объятиях Ханджи Нова кивнула, не в силах выговорить слово.

— Любовь — это не состояние покоя, — заговорила Ханджи, её голос приобрёл ту мудрую, чуть усталую интонацию, которая появлялась у неё в редкие моменты откровенности. — Это поле боя. И на нём нужно не просто сражаться — нужно работать. Каждый день. Вместе с тем, кого выбрал в союзники. Это тяжёлый, изнурительный путь.

Она слегка отстранилась, чтобы посмотреть Нове в глаза, но не отпустила её.

— Леви... он крепость, Нова. Построенная на боли, выживании и одиночестве. С другими он прямолинеен. С ними он — капитан Аккерман, инструмент, легенда. Но с тобой..— Ханджи слегка покачала головой, в её глазах мелькнуло что-то похожее на восхищение. — С тобой в его стенах появляются трещины. Сквозь них пробивается нечто живое. Гнев, страх, восхищение, та самая безумная преданность... Он не умеет это выражать, но с тобой он чувствует. И он этого боится до дрожи. Потому что чувства — это уязвимость. А уязвимость для него равносильно смерти. Поэтому он и городит эту чушь. Тебе. И, что хуже всего, — самому себе.

Нова вытерла щёку тыльной стороной ладони, её взгляд стал чуть яснее, но не менее усталым.

— Что мне с этим делать, Ханджи? — её шёпот был полон отчаяния. — Каждый раз, когда я собираюсь с силами и решаю, что хватит... что пора уйти и никогда не оглядываться... мне будто перекрывают воздух. Я физически не могу. Я задыхаюсь.

— Значит, бороться уже не нужно, — Ханджи мягко улыбнулась. — Значит, пришло время принять. Его. И ту часть себя, что без него — не целая.

— Но как? Он не открывается...

— Он откроется, — перебила её Ханджи с такой уверенностью, будто говорила о научном факте. — Не словами. Не красивыми признаниями. Действиями. Взглядом, который будет искать тебя в толпе. Рукой, которая непроизвольно потянется, чтобы проверить, рядом ли ты, когда вы в опасности. Эта его чёртова привычка прикрывать тебя собой, даже когда в этом нет военной необходимости. — Ханджи вздохнула. — Если ты уверена в его чувствах — а я вижу, что ты уверена, — то дай ему время. Дай ему понять, что с тобой можно быть уязвимым. Что ты не разобьёшь его, увидев трещины.

Они сидели в тишине несколько минут. Где-то за окном прокричала ночная птица.

— Спасибо, — наконец прошептала Нова, поднимаясь. — За то, что выслушала и поддержала.

— Всегда, — Ханджи встала вместе с ней. — И помни: мы только что переиграли Военный совет. Справиться с одним упрямым капитаном после этого — сущие пустяки.

На лице Новы впервые за вечер появилась настоящая, хоть и слабая, улыбка. Она обняла Ханджи ещё раз, коротко, но крепко, и вышла в коридор, оставляя за собой тишину и свет лампы в комнате подруги.