Покажи мне любовь

Утро началось с того редкого ощущения, когда мир еще не успел определиться, зачем он вообще сегодня существует. Семь утра - время, в которое люди либо спят, либо уже бегут, спасаясь от самих себя. Дима, разумеется, выбрал третий вариант: вытащить всех актеров из постелей и объявить это «совместным времяпровождением для большего контакта». Контакт, по его мнению, лучше всего рождался на голодный желудок, слипшиеся глаза и полное отсутствие понимания, что вообще происходит.

Никто толком не возражал. Возражать в семь утра - занятие философское и бессмысленное. Все просто стояли: кто с рюкзаком или же пляжной сумкой, кто с чашкой кофе, кто с лицом человека, который уже прожил маленькую жизнь и не уверен, хочет ли следующую, ибо все сонные. Воздух был еще слегка прохладным, но солнце уже пробивалось, как навязчивая мысль, от которой не отвернуться.

Аглая стояла чуть в стороне, словно наблюдала за происходящим не изнутри, а с некоторой высоты. Ее короткое платье-туника цвета взбитых сливок выглядело слишком легким для такого раннего часа - будто она оделась не для реальности, а для сна, который не успела досмотреть. Открытые плечи подчеркивали хрупкость момента, а широкие рукава, живущие собственной жизнью, реагировали на ветер быстрее, чем она сама. Вышивка и крошечные пайетки ловили первые солнечные лучи, и казалось, что ткань хранит в себе остатки чьей-то чужой сказки.

Светло-русые волосы, слегка кудрявые, постоянно лезли ей в лицо. Ветер был настойчив, как плохая идея, и Аглая злилась - не столько на волосы, сколько на сам факт утра. Она бросала на всех тяжелые, сонные взгляды, будто обвиняла каждого в том, что день вообще начался. Остальные пытались взбодриться: кто шуткой, кто сигаретой, кто пустым взглядом в никуда.

Повернув голову, Аглая заметила Найлу - афроамериканку, игравшую второстепенного персонажа. Роль была не ключевая, но Найла обладала редкой харизмой людей, которые не стремятся быть в центре, а потому притягивают внимание сами. Она улыбнулась Аглае так, будто утро - это не наказание, а просто состояние.

- I only have black, sorry(У меня только черный, сорян), - сказала Найла, протягивая кофе.

Аглая посмотрела на нее сквозь полутуман сознания и вдруг ощутила, как что-то внутри смешно щелкнуло. Возможно, дело было в слове «черное»,подразумивая кофе.

-sorry (Сори!)- вырвалось у нее, и она улыбнулась во все зубы, делая глоток горячего, горького кофе.

Горечь оказалась удивительно уместной. Иногда именно она возвращает ощущение реальности.

-Does anyone know where they are taking us today? (Кто-то в курсе, куда нас ведут сегодня?) - спросила Аглая, словно вопрос был не о маршруте, а о смысле.

Найла поправила повязку на волосах, отвела взгляд, будто рылась в памяти.

- Basically, we're going to the beach. And we're there all day. The rest is beyond me.(По факту - на пляж. И целый день мы там. Остальное - без понятия.)

Пляж. Слово звучало почти абсурдно в этом сонном, застывшем утре. Пляж ассоциировался со свободой, телами, солнцем, с отсутствием сценария. А здесь был сценарий, был Дима, был план - пусть и неизвестный.

- Oh, I see, our Itskov came up with this bullshit.(Ой, ясно, хуйню придумал наш Ицков), - пробормотала Аглая.

- Yeah(Ага), - спокойно согласилась Найла.

Голос Димы прорезал утро резко, как если бы кто-то внезапно включил свет в комнате, где все уже смирились с темнотой.

— Hey! Guys!(Эй! Народ!) — крикнул он так, будто каждый из них был обязан ему бодростью. — Alive, let's gather! (Живые, собираемся!)

И странным образом это сработало. Люди, еще минуту назад похожие на плохо прогруженные персонажи видеоигры, ожили, зашевелились, подтянулись ближе. Кто-то засмеялся без причины, кто-то наконец допил кофе, кто-то хлопнул соседа по плечу. Полусонное раздражение сменилось чем-то более легким — общим, почти теплым настроением, когда ты еще не до конца проснулся, но уже не один в этом состоянии.

Дима говорил сразу со всеми, перескакивая с фразы на фразу, жестикулируя, как дирижер хаотичного оркестра. Его энергия была навязчивой, но заразительной. Смех прокатывался волнами — не потому что шутки были гениальными, а потому что смеяться было проще, чем сопротивляться утру.

Они двинулись к пляжу — всей этой странной, разношерстной процессией. И чем ближе подходили, тем отчетливее становилось: да, это не просто прогулка. Камеры. Несколько операторов, уже расставленных, будто они здесь с рассвета. Техника, штативы, люди в наушниках.

«Конечно», — подумала Аглая. — «А я на что надеялась? Просто тишина и море?»

Неужели и это будет снято — их зевки, их утренние лица, этот момент, когда мир еще не успел надеть маску? Какой черт его берет вечно. Она закатила глаза и поправила сумку на плече — полотенце, крем, какие-то свои мелочи, которые всегда казались важными именно в такие выезды.

— Че ты сонная такая? — тут же прилетело от Димы, как только он оказался рядом.

— Потому что ты поднял всех с утра пораньше. Можно было позже сделать, — отрезала она.

— Нет, нельзя. Ты потом уезжать не захочешь, Аглай!

— Не неси бред, как будто тебе лет семнадцать, — сказала она, вздыхая и хмурясь, но без настоящей злости.

Он только усмехнулся.

Когда они наконец дошли до места, разговоры сами собой стихли. Картина была почти нереальной: мягкий белый песок, тень высоких пальм, спокойное море, дышащее ровно и глубоко. Зоны отдыха выглядели так, будто их не готовили, а они просто всегда здесь были — подушки, пуфы, низкие деревянные столики. Плетеные фонари еще тлели остатками ночи, уступая место утреннему солнцу. Чуть поодаль — длинный стол для завтрака, окруженный зеленью, тишиной и ощущением начала.

Аглая остановилась, огляделась и невольно улыбнулась. Покосилась на Диму — едва заметно, но искренне.

«Все-таки не такой и дурак», — мелькнуло у нее.

Он поймал этот взгляд, улыбнулся в ответ и машинально поправил футболку, будто это имело значение.

—All in all! (В общем!)— крикнул он. —Do whatever you want, but your task is to come up with some idea for what we'll do. Especially in the evening! (Делайте че хотите, но ваша задача придумать какую-нибудь идею, чем мы будем заниматься. Особенно вечером!)

Команда радостно вспыхнула — разговоры, идеи, смех. Утро окончательно сдалось.

Аглая взяла из холодильника со льдом стеклянную бутылку колы и начала искать открывашку. Не нашла. В следующую секунду рядом уже был Дима.

— Давай, — он протянул руку.

Она молча отдала бутылку. Щелчок. Холодная кола вернулась к ней в ладонь.

—It's a pity it's not zero  (Жаль не зеро), — пробормотала она.

— Че, может купаться? — предложил он, глядя на море.

— Прям щас? Угараешь, что ли?

— А че?

— Я колу недопила! — вредно сказала Аглая и демонстративно отвернулась.

Дима поставил руку на подбородок и уставился на нее с таким вниманием, будто решал сложную задачу.

— Ну пей, я жду?

Она сделала глоток. Потом еще один. Море шумело рядом, люди смеялись, солнце поднималось выше. Аглая листала телефон, держа бутылку колы над ногой, когда Дима слегка наклонил её в сторону — холодная жидкость капнула на её ногу.

— Блять, ну фу липко теперь! — прозвучало раздражённо, но с ноткой смеха. Она убрала телефон и бутылку.

Выбора больше не оставалось: сняв очки, Аглая ухватилась за край туники и подняла её вверх, открывая купальник. Солнце играло на коже, освещая каждую линию, каждый изгиб, создавая собственную геометрию света и тени. Худощавое тело с мягкими формами казалось одновременно лёгким и упругим, как будто оно было создано для движения.

Дима сидел рядом и невольно отметил, что теперь видно не только очертания фигуры, но и грудь — он,конечно,видел её на пробах, но ведь в этом утреннем свете всё выглядело иначе: естественно, гармонично, словно часть пейзажа. Каждое движение, каждый поворот плеч, каждый изгиб — всё было красиво, без излишней прямоты, как если бы свет и воздух сами подчеркивали линии.

Она прикрыла глаза рукой от палящего солнца, прищурилась, и Дима почувствовал странное, почти лёгкое восхищение: тело — как продолжение мысли, как отражение мира, который не спрашивает разрешения быть прекрасным. Лёгкий ветер шевелил волосы, тень пальм играла на плечах, и в этом мгновении красота становилась не только визуальной, но и почти осязаемой — как дыхание, как свет, как утро.

— Ну че, идешь? — крикнула она через песчаный простор, и голос был лёгким, с ноткой дерзости.

Одним уверенным, привычным движением он стянул футболку через голову. И в этот момент окружающий мир для Аглаи на секунду замер, а шум прибоя отошел на второй план.

Перед ней открылась настоящая живая галерея, запечатленная на коже. Свет падал на его тело так удачно, что каждая линия, каждый штрих татуировок казались объемными и глубокими. Это не были просто случайные картинки — это был хаотичный, но завораживающий эпос.

Его грудь и живот представляли собой сложное переплетение стилей. Широкая полоса графичных надписей и абстрактных форм тянулась через всю грудную клетку, напоминая старинные манускрипты или чертежи забытого города. На животе красовались более легкие, почти карикатурные наброски, соседствующие с детально проработанными портретами.

Особенно выделялась шея и плечо, где темные готические узоры агрессивно поднимались вверх, имитируя наверно шипы?А на линии кадыка была татуировка Angel. На спине — Аглая знала, что там скрывается не менее масштабное полотно — угадывались очертания чего-то величественного, напоминающего барочные фрески, густо заполняющие всё пространство от лопаток до поясницы.

Аглая невольно засмотрелась. На её губах появилась медленная, искренняя улыбка, которую она даже не пыталась скрыть. Её всегда тянуло к подобному искусству — для неё татуировки на теле мужчины были не просто украшением, а своего рода картой его внутреннего мира, которую хотелось изучать часами.

Она на мгновение замерла в своих мыслях. Ей вдруг представилось, как в какой-нибудь ленивый вечер, когда за окном идет дождь, а в комнате горит только тусклая лампа, она могла бы бесконечно водить кончиками пальцев по этим рельефным контурам. Она видела в этом что-то медитативное: прослеживать путь каждой линии, угадывать смысл зашифрованных слов или, смеха ради, брать смывающиеся фломастеры и раскрашивать пустые пространства между рисунками, превращая его тело в детскую раскраску. Эта мысль показалась ей такой уютной и правильной, что улыбка стала еще шире.

— Нихуя...— негромко произнесла она, продолжая сканировать взглядом его торс. — Ты как ходячая выставка в этом...Забыла как его...

— Лувре?

—Да-да! Лувре!

Она сделала шаг ближе, и в её взгляде больше не было утреннего раздражения. Осталось только чистое, эстетическое любопытство.

— Знаешь че, я иногда думаю, что такие тела созданы специально для того, чтобы их рассматривали вместо картин в Лувре, — добавила она с легкой долей иронии, но Дима почувствовал — она впечатлена.

Он, заметив её реакцию, самодовольно расправил плечи, позволяя солнцу еще ярче подсветить чернильные узоры на коже.

— Ну так, — подмигнул он ей, — идем смывать липкую колу или ты так и будешь стоять и инвентаризацию проводить?

Аглая рассмеялась, тряхнула головой, отгоняя нахлынувшие фантазии, и, бросив последний короткий взгляд на его расписанную грудь, побежала к кромке воды.

Вода вокруг них была спокойной, прозрачной и прохладной — идеальный контраст к разгоряченному солнцем воздуху.

Когда Аглая повернулась к Диме лицом, брызги, поднятые ее шагами, еще не успели осесть, повиснув в воздухе сверкающей пылью.

В этот момент она по-настоящему всмотрелась в него. Без лишнего шума, без беготни со сценарием в руках, который только недавно стал его жизнью, Дима казался другим. Солнце, стоявшее уже достаточно высоко, заливало его лицо ровным, честным светом. Очки, которыми он убрал волосы со лба, открывали его лицо полностью. У него были те самые черты, которые камера любит за сложность, а люди — за характер.

Прямой, уверенный нос, четко очерченные скулы, которые сейчас казались еще острее, и линия челюсти, придававшая ему вид человека, знающего, куда он идет, даже если вокруг хаос. В его лице читалась странная смесь мальчишеской наглости и какой-то глубокой, почти вековой усталости, которую он обычно прятал за иронией. Глаза его, свободные от тени ресниц, смотрели на нее с нескрываемым интересом.

— Я кстати тоже хотела татуировку раньше!

— Какую? — голос Димы прозвучал мягко, почти интимно на фоне шума далекого прибоя.Аглая на мгновение замялась, глядя, как солнечные блики пляшут на его коже.

— Ой, да вообще не знаю, если честно. Но сам факт, что хотела — есть. Просто... это ведь навсегда, а вдруг надоест?

Дима усмехнулся, и эта улыбка была лишена его привычного сарказма.

— У тебя она есть по сути, — сказал он, делая шаг к ней.

Вода сопротивлялась его движению, тяжело расходясь в стороны. Аглая замерла. Ей, стоящей по грудь в воде из-за разницы в росте, он казался огромным, почти монументальным. Эти пятнадцать сантиметров разницы создавали странное ощущение защищенности и уязвимости одновременно.

— Я ее не видела даже ни разу... — тихо произнесла она.

Ее взгляд, блуждая по его торсу, вдруг наткнулся на татуировку у него под грудью, прямо там, где бьется сердце. Изящный, но четкий рисунок на его коже приковал ее внимание. Она знала этот узор, знала его на подсознательном уровне, хотя видела лишь мельком в зеркалах когда старалась обернутся и посмотреть что там за тату у неё?

— Это та самая татуировка? — спросила она, указывая пальцем на его грудь, но не решаясь коснуться.

Дима проследил за ее взглядом, посмотрел вниз на себя, а потом снова на нее. Он медленно кивнул.

— У тебя тут такая же, — произнес он, и его рука, мокрая и теплая, скользнула по воде, поднимаясь к ее шее.

Его пальцы коснулись нежной кожи на затылке, именно в том месте, где начинался рост волос. В ту же секунду Дима почувствовал, как по телу прошла электрическая волна. Это не было похоже на ту жгучую, невыносимую боль, которая преследовала его раньше, когда метка казалась проклятием. Сейчас это было другое — приятное, вибрирующее покалывание, разливающееся теплом по позвоночнику. Как будто замерзший орган чувств вдруг начал оттаивать.

— Ой...Чуть печет, — прошептала она, накрыв его ладонь своей и мягко отводя ее в сторону.

Она не хотела прерывать контакт, она просто хотела заглянуть ему в глаза. Ее светлые глаза, в которых сейчас отражалось море и небо, встретились с его взглядом. В этой тишине, окруженной бесконечной водой, момент стал осязаемым.

Есть в мире вещи, которые мы не выбираем. Мы не выбираем родителей, время рождения и те невидимые нити, что связывают нас с другими людьми. Татуировка на шее Аглаи была такой нитью — меткой, которую она не просила, но которая теперь определяла ее реальность в мире ада.

***

К вечеру море сменило тон — из ярко-синего оно стало темным, густым, будто впитало в себя весь дневной свет и теперь медленно его переваривало. Костер разгорелся почти сам собой: сухие ветки трещали, огонь дышал ровно, как живое существо, которому здесь было место. Все расселись кружком — кто на песке, кто на пледах. В руках — бутылки, банки, стаканы с чем-то холодным, сладким, иногда крепким. Никто не спешил.

Где-то сбоку, из небольшой колонки, звучал Depeche Mode — The Things You Said. Не громко, но и не фоном — ровно так, чтобы музыка не требовала внимания, а просто существовала рядом, как еще один человек в круге. Она смешивалась с шумом волн, и иногда казалось, что море подстраивается под ритм.

Лица у всех были другие, чем утром. Мягче. Проще. Как будто день снял с них обязательства быть кем-то конкретным.

Вдруг Найла слегка подалась вперед, опершись локтями о колени. Огонь отразился в ее глазах.

— I came up with some entertainment for us,( Я придумала нам развлечение,) — сказала она с той самой спокойной уверенностью, после которой обычно никто не спорит. — We're actors, after all. Let's play a game. Like spin the bottle, but not quite. Whoever gets the bottle will be paired with whom. And we'll assign them the roles ourselves.(Мы же актеры. Давайте сыграем в игру. Типа бутылочки, но не совсем. Кто на кого выпадет — тот будет в паре. И мы сами дадим им роли.)

На секунду повисла тишина, а потом круг буквально взорвался.

—YE! (ДА!)

— Oh, this is fucking awesome!(О, это охуенно!)

— I'm for it!(Я за!)

—Finally something normal(Наконец-то что-то нормальное!)

Идея была простой и потому идеальной. Без сложных правил, без победителей, без проигравших. Просто игра — как предлог посмотреть друг на друга под другим углом.

Они отодвинулись от костра, освобождая место в центре. На песок легла пустая стеклянная бутылка, холодная, блестящая в огне.

—Who spins first? (Кто крутит первый?) — спросил Эд, лениво потягивая что-то янтарное из стакана.

Найла чуть улыбнулась и кивнула в сторону Димы.

— I think it's worth starting with him.(Думаю, начать стоит с него.)

— Certainly(Конечно,) — он закатил глаза, но без настоящего сопротивления. — Who would doubt it?(Кто бы сомневался.)

Он сел на песок, взял бутылку за горлышко и на секунду задержал руку, будто собирался с мыслями. Потом резко крутанул.

Бутылка закрутилась — сначала быстро, почти нервно, отражая огонь, лица, тени. Она описывала круг за кругом, словно не могла выбрать, кому сегодня достанется роль. Люди мелькали перед горлышком, как кадры старой пленки: смех, глаза, силуэты. Постепенно вращение замедлилось. Скрип стекла о песок стал тише. Еще пол-оборота. Еще чуть-чуть.

И остановилась она прямо на Аглае.

— Oooooh(Уууу!) — хором протянули все.

Аглая вскинула брови, прищурилась, но не улыбнулась — скорее приняла это как неизбежность.

—And who are we playing? (И кого играем?) — спросила Аглая.

Найла не задумалась ни на секунду:

— You're a crazy girl who loves him. And he's just using you for fun.Fun. Aglaya's task is to confess her feelings, and Dima's task is to accept her feelings and persuade her to have sex.(Ты — сумасшедшая девчушка, которая его любит. А он просто пользуется тобой ради забавы.Задача Аглаи признаться в чувствах,а Диме принять ее чувства и развести ее на секс.)

— What the fuck?(Че за хуйня?) — Аглая нахмурилась и, поднявшись, вышла в центр круга. —Seriously? (Серьезно?)

Следом поднялся и Дима.

—Do directors even know how to act? (А режиссеры вообще умеют играть?) — бросила она ему.

Он усмехнулся.

—Don't worry. I'm quite the manipulator. (Не парься. Я еще тот манипулятор), — сказал он и хихикнул, подмигнув.

Сначала было неловко. Они стояли друг напротив друга, слишком близко, слишком осознанно. Все смотрели. Огонь потрескивал. Музыка тянулась ленивой линией.

Аглая сделала шаг вперед, словно выходя не в центр круга, а на край обрыва. Песок под ногами был теплым, живым, и это почему-то придавало смелости. Она подняла взгляд на Диму — и тут же отвела, как будто смотреть прямо было слишком опасно, слишком честно.

—I (Я…)— начала она и тут же усмехнулась сама себе, нервно, почти истерично. —You know, it's stupid. Everything always starts stupidly. With some lines you read at the wrong time. (Знаешь, это глупо. Все всегда начинается глупо. С каких-то строк, которые ты читаешь не вовремя.)

Она обхватила себя руками, будто ей вдруг стало холодно, и заговорила быстрее, сбиваясь:

—I once read a poem. I don't remember whose. It was something about love being when you look at someone and think, "They'll leave, but the world will remain, but it will become wrong."And I didn't know you then. And then... then I saw you and realized that this poem was about you. Although it's absurd. We didn't know each other. Almost  (Я однажды прочитала стих. Не помню чей. Там было что-то про то, что любовь — это когда ты смотришь на человека и думаешь: «Вот он уйдет, а мир останется, но станет неправильным». И я тогда еще не знала тебя. А потом… потом я увидела тебя и поняла, что этот стих — про тебя. Хотя это абсурд. Мы же не знакомы были. Почти.)

Кто-то в круге тихо хихикнул, но она этого не заметила. Она уже была внутри своей роли — и, может быть, чуть глубже.

—I tried to write myself (Я пыталась писать сама), — продолжила она, глядя куда-то ему в грудь, а не в глаза. — here, for example...(Вот, например…) — она замялась, а потом выдохнула и начала сочинять прямо сейчас, на ходу:—You are like a noise in your head,that can't be cured by silence.Like a word you know,but can't say out loud.(Ты — как шум в голове,который не лечится тишиной.Как слово, которое знаешь,но не можешь произнести вслух.)

Она покачала головой, рассмеялась — слишком громко, слишком резко.

—See? It's crazy. I know. But I like being crazy around you. Because then it's not so scary. (Видишь? Сумасшествие. Я знаю. Но мне нравится быть сумасшедшей рядом с тобой. Потому что тогда не так страшно.)

Дима все это время молчал. Он стоял совсем близко, не отступая ни на шаг, и улыбался ей прямо в лицо — спокойно, уверенно, почти ласково. В этой улыбке не было насмешки, только внимательное, хищное любопытство. Когда она наконец подняла глаза, он тихо сказал одно-единственное слово:

— Wow (Вау)

Он сделал шаг к ней. Потом еще один. Его рука легла ей на талию — не резко, не властно, а так, будто это было самым естественным жестом в мире. Аглая вздрогнула, но не отстранилась.

—Are you sure you love me? (Ты точно меня любишь?) — спросил он негромко, наклоняясь ближе.

Она кивнула слишком быстро, почти отчаянно.

—ye (Да.)

— Absolutely right?(Прямо точно?) — он слегка сжал пальцы, будто проверяя реальность момента. —Will you do anything for me? (Сделаешь ради меня всё?)

Она смотрела на него снизу вверх — широко раскрытыми, светлыми глазами, в которых отражался огонь костра. Улыбка на ее губах была мягкой, почти детской, без тени расчета.

— All (Всё,)— повторила она тихо, как обещание, которое еще не знает цены.

Он провел пальцами по ее волосам, медленно, вдумчиво, словно перебирал мысли, а не пряди. В этом жесте было что-то нарочито нежное, почти опасное. Философия власти всегда начинается с заботы — так ему вдруг подумалось, и эта мысль его позабавила.

— You know (Знаешь), — сказал он, — Love is scary. But I think I accept your feelings.(любовь это страшно.Но я думаю,что я приримаю твои чувства)

Он подхватил ее легко, будто она ничего не весила. Аглая ахнула и инстинктивно обхватила его ногами за бедра, руками — за плечи. Круг вокруг них шумел, смеялся, но для нее все это исчезло. Остались только его лицо, его дыхание, его взгляд.

Он приблизился, почти касаясь ее губ своими. Она не отстранилась. Наоборот — подалась навстречу, закрывая глаза, доверчиво, беззащитно.

В этот миг время будто споткнулось.

—stop (Стоп), — раздался чей-то голос из круга.

— What the fuck was that? You were fucking awesome!(Что это было блять? Вы были ебать круты!) — крикнул кто-то из круга и все подхватили.

—Oh my God, if I get Leila, she will be tralalela tralala! (Господи если мне выпадет Лейла она будет тралалела тралала!) — сказала одна из девушек и на нее покосилась на Лейла.

—No, I'll be an escapee from a mental hospital screaming six-seven (Нет, я буду сбежавшей с психушки и кричать шесть семь) — Лейла сразу начала жестикулировать руками и делать акцент на последних словах,как бы растягивая их.

— FUCK shut up!(БЛЯТЬ закройся!) - шуточно сказали ей.

звезды коммы