Черная помада. Жгучая боль

Свет в гримерной был беспощадным - десятки ламп по периметру зеркала выжигали малейшие тени, превращая лицо Аглаи в чистый холст.

Она сидела в высоком кожаном кресле, чувствуя себя скорее экспонатом в галерее, чем живым человеком. Визажистка работала молчаливо и выверенно, слой за слоем нанося тон, который делал кожу Аглаи фарфоровой, почти мертвенно-бледной на фоне её светло-русых волос.

В этом стерильном блеске Аглая ловила свое отражение и не узнавала его.

«Цена славы - это всегда отказ от собственного лица», - пронеслось у неё в голове.

Она вспомнила тот вечер, холодный и тихий, когда подпись на невидимом пергаменте отозвалась едва ощутимым покалыванием в груди. Теперь её жизнь принадлежала не ей, а зрителю. Это был её первый большой фильм. Первый шаг в бездну, которая обещала стать олимпом.

Когда дело дошло до губ, Аглая внутренне напряглась. Визажистка уверенным жестом открыла лаконичный футляр. Внутри был мрак. Настоящий, густой, поглощающий свет черный пигмент.

Аглая замерла, наблюдая, как тонкая кисть набирает эту темноту. Девушка-мастер начала наносить помаду, намеренно выходя за естественный контур, создавая агрессивную, но чувственную форму. Карандаш в её руках двигался мягко, растушевывая границы, превращая губы в глубокое, бездонное пятно на бледном лице.

- Is the lipstick really black in this look?(Реально черная помада в данном образе?)- спросила Аглая, и её голос прозвучал чуждо в тишине студии.

Визажистка на секунду отстранилась, оценивая результат.

- Dima didn't say that your heroine would be in this image?(Дима не говорил, что ваша героиня будет в таком образе?)

- no...(Нет...) - Аглая присмотрелась к себе. Из зеркала на неё глядела хищница. Темнота на губах странным образом перекликалась с той пустотой, что поселилась у неё внутри после сделки. - But I like it(Но мне нравится.)

Она улыбнулась, и этот контраст - белизны зубов и чернильного блеска - заставил её сердце забиться чаще. Черный цвет не скрывал её, он её обнажал. Как будто эта помада была единственной честной деталью в её новом, фальшивом мире.

В это время стилист по волосам закончила воевать с её прядями. Хвост затянули так туго, что кожа на висках натянулась, придавая взгляду Аглаи лихорадочную остроту. Голова начала поднывать, но эта боль была привычной, понятной.

- Cool tattoo!(Прикольная тату!) - внезапно воскликнула визажистка, заметив на шее Аглаи, прямо под линией роста волос, странный символ - But it will have to be covered up...(Но её придется замазать...)

Как только влажный спонж, пропитанный химическим составом, коснулся черных линий татуировки, мир Агнии взорвался.

Это не было просто жжение. В одно мгновение кожа на шее превратилась в раскаленный металл. Боль была такой силы, будто к телу прижали тлеющие угли, вытащенные прямиком из адского пламени. Агния вскрикнула, ее пальцы судорожно вцепились в подлокотники кресла, обдирая кожу.

В глазах потемнело. Она физически почувствовала, как Тьма внутри нее взбунтовалась против попытки скрыть клеймо. Хозяин не любил, когда его собственность пытались закрасить дешевым гримом.

- Aglaya? What's wrong with you?(Аглая? Что с тобой?) - испуганный голос визажистки доносился словно из-под толщи воды.

Агния не могла ответить. Она задыхалась, чувствуя, как невидимое пламя пожирает ее заживо. Это было напоминание. Жестокое, физическое напоминание о том, что ее тело, ее слава и даже этот тугой хвост больше не принадлежат ей.Она взглянула в зеркало сквозь пелену слез. Черные губы на бледном лице казались теперь единственной реальностью. Она хотела славы? Она ее получила. И жжение на шее было лишь малой частью процентов, которые приходилось платить по счетам.

***

Полумрак съемочного павильона напоминал чрево огромного зверя, заполненное стальными ребрами лесов и венами кабелей. Дима стоял в самом центре этой техногенной пустоты. Его пальцы привычно и нервно пробегали по тумблерам мониторов, проверяя чистоту сигнала. В воздухе висела тяжелая пыль, подсвеченная контровым светом, и запах перегретого металла.

Он поднес рацию к губам. Голос его, обычно уверенный и стальной, сейчас имел едва уловимую хрипотцу:

- All posts, this is the director speaking. Communications check. Check equipment, verify timings. No one disperse, we'll be launching first engine in fifteen minutes. I repeat: fifteen minutes to eternity.(Всем постам, говорит режиссер. Проверка связи. Проверьте аппаратуру, сверьте тайминги. Никому не расходиться, через пятнадцать минут начинаем первый мотор. Повторяю: пятнадцать минут до начала вечности.)

Он опустил руку и оглядел площадку. Огромное пространство, которое должно было принести ему триумф, сейчас казалось ловушкой.

Дима закусил губу, чувствуя на языке металлический привкус крови. Внутри него боролись два волка: один знал, что каждый кадр выверен до миллиметра, что свет идеален, а сценарий безупречен; второй же - древний, суеверный - выл от первобытного страха.

Страха перед тем, что за успех такой величины всегда приходится платить валютой, которую не принимают в банках.Он резко развернулся, чтобы подойти к операторскому крану, и в этот момент мир вокруг него накренился.

Под сердцем вспыхнуло. Это не была просто боль - это было прямое вторжение раскаленного клейма в саму суть его существа. Татуировка, скрытая под слоями дорогой ткани, внезапно ожила, вгрызаясь в ребра. Дима охнул, судорожно прижав ладонь к груди, пытаясь буквально «придушить» эту боль, загнать её обратно под кожу. Он дышал через губы, сложенные трубочкой, стараясь не закричать. Воздух казался густым, как смола.

Такого никогда не было, - пульсировала мысль в такт боли. Она никогда не жгла так сильно. Будто её выжигают изнутри.Его взгляд метнулся к белому фургону гримерной, стоявшему в тени павильона. Обычно в это время там уже никого не должно быть - актеры выходят на репетицию, гримеры собирают чемоданы. Но оттуда донесся звук, который заставил кровь в его жилах застыть.

Это был крик. Пронзительный, полный нечеловеческого страдания крик Аглаи.

Дима не помнил, как преодолел расстояние до фургона. Он ворвался внутрь, едва не сорвав дверь с петель. Картина, представшая перед ним, была сюрреалистичным кошмаром.

Аглая, бледная, как посмертная маска, билась в кожаном кресле. Её черные губы - бездонный провал на лице - были искривлены в гримасе боли. Визажистка, с лицом, застывшим от непонимания и профессионального рвения, пыталась втереть влажный спонж в шею актрисы, где под кожей пульсировал проклятый знак.

- If she screams, why the hell are you still painting?!(Если она кричит, нахуя ты красишь дальше?!) - Рев Димы заставил визажистку отпрянуть. Он стальным захватом перехватил её запястье, отбрасывая руку в сторону.

- But Dima... the tattoo... it can't be in the frame, you said it yourself...(Но Дима... татуировка... её нельзя в кадре, вы же сами говорили...) - лепетала девушка, едва не плача.

- Fuck! She's in pain.(Поебать! Ей больно!) - Дима едва сдерживался, чтобы не разгромить этот стерильный рай.

- And what kind of ponytail is this? I asked for light waves, fluffiness! And you pulled her skull so tightly that her eyes are popping out! How stupid you are, I can't stand it.(И что это за хвост? Я просил легкие волны, пушистость! А вы затянули ей череп так, что глаза вылезают! Какие же вы тупые, я не могу!)

Он запрокинул голову, тяжело дыша. Гнев был лишь прикрытием для ледяного ужаса, который сковывал его позвоночник. Боль под его собственным сердцем начала утихать в ту самую секунду, когда он приблизился к Аглае.Дима медленно протянул руку. Его пальцы, чуть дрожащие, коснулись воспаленной кожи на шее девушки. И в это мгновение время в фургоне замерло. Между ними проскочил электрический разряд, но не физический, а метафизический.

Дима почувствовал её боль как свою, а она - его ледяную решимость. Проводя по контурам её татуировки, он ощущал, как его собственный знак под сердцем отзывается мягким теплом, словно два кусочка одного пазла наконец-то соприкоснулись.Их глаза встретились. Взгляд Аглаи, лихорадочный и острый, искал в нем спасения или хотя бы объяснения. Между ними висело невидимое марево - искра, рожденная не любовью, а общим проклятием. Они были скованы одной цепью, выкованной в кузнице, о которой не пишут в титрах.

- Redo your hair (Переделывай волосы), - бросил он стилисту, не оборачиваясь. - fast(Быстро.)

Он отошел в угол фургона, наблюдая за суетой. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Что мы наделали? - этот вопрос философским эхом отдавался в его сознании.

Он планировал манипулировать ею. Аглая должна была стать его идеальным инструментом, марионеткой, чья душа - лишь цена за его великий сценарий. Но этот приступ боли открыл ему страшную истину. Они не просто связаны договором с Дьяволом. Они - сообщающиеся сосуды.

«Неужели Дьявол связал нас взамен на успех?» - думал Дима, глядя на её отражение в зеркале.

Черные губы Аглаи теперь не казались ему просто стильным решением. Это была метка тишины, которую они оба приняли.

«А что, если она умрет? Если эта жгучая боль - предвестник финала? Если её смерть погубит и меня, потому что обладатель парной метки мертв?»

Эта мысль была мерзкой, липкой, как сырая земля. Он не боялся за неё как за человека - он боялся за неё как за часть себя. Он осознал, что совершил фатальную ошибку: отдал её жизнь в залог своего текста,причем зная,что она тоже отдала жизнь дьяволу.

Но Дьявол - величайший из режиссеров, и он никогда не ставит предсказуемых финалов.Дима резко отвернулся, чувствуя, как стены фургона начинают давить на него. Ему нужно было выйти на воздух, прочь от этого запаха лака для волос и страха. Он вышел, прислонился лбом к холодному металлу фургона и закрыл глаза.

Слава уже стояла на пороге, но она пахла не розами и шампанским. Она пахла жженой плотью. Он понял, что теперь он не просто режиссер фильма. Он - соучастник медленного жертвоприношения, где алтарем стала съемочная площадка, а жертвой - та, чьи глаза теперь преследовали его в каждой тени. Как только она станет ему не нужна, Дьявол заберет её. А вместе с ней, возможно, и ту искру, что еще тлела в груди самого Димы.

-The engine starts in ten minutes. (Мотор через десять минут), - прошептал он в пустоту сам себе, и этот шепот прозвучал как смертный приговор.

Дима оторвался от холодного металла фургона, вытирая липкий пот со лба. Боль под сердцем затихла, сменившись тяжелым, свинцовым предчувствием. Он выхватил рацию, и его голос, теперь лишенный и тени сомнения, прорезал эфир, как скальпель:

- All posts. Ten minutes to departure. I repeat, ten minutes. Aglaya is coming out. Everyone, be on edge, I need this scene in one take. Time is running out.(Всем постам. Десять минут до мотора. Повторяю, десять минут. Аглая выходит. Всем быть на нерве, мне нужна эта сцена с первого дубля. Время пошло)

Он направился к режиссерскому монитору широким, лихорадочным шагом. Площадка замерла, подчиняясь его воле. Свет был выставлен идеально: косые лучи пронзали полумрак «квартиры» героинь, рисуя на полу длинные, тревожные полосы. Аглая уже ждала в декорации. Стилист успела распустить её волосы, и теперь они тяжелыми, непослушными волнами рассыпались по подушкам, скрывая то самое место на шее, которое еще мгновение назад горело адским пламенем.

Дима опустился в кресло, надел наушники и замер. Он видел через объектив камеры не просто актрису, а часть своего контраста. Черные губы Макс на мониторе выглядели как шрам на лице самой реальности.

- Attention!(Внимание!) - скомандовал он. - Silence on the set. Camera... They started.(Тишина на площадке. Камера... Начали!)

Аглая, в образе Макс, лежала на заваленной хламом кровати. Она выглядела не просто уставшей - она выглядела изнуренной, как человек, который не спал вечность. Она медленно поднесла сигарету к губам, и густой дым окутал её лицо, смягчая резкие черты. Пепел бесшумно упал в тяжелую стеклянную пепельницу.

- Max, do you want to tell me when my house will be in order?(Макс, ты не хочешь сказать, когда в моем доме будет порядок?) - возмущенно выкрикнула вторая героиня, входя в кадр и картинно всплескивая руками.

Аглая-Макс медленно, словно преодолевая сопротивление самой гравитации, приподнялась. Она усмехнулась - той самой «черной» улыбкой, от которой у Димы по коже пробежал мороз. Она грациозно переплела ноги, принимая позу лотоса, и небрежным жестом откинула мешавшую прядь волос от лица.Это движение должно было быть фатально-красивым, но внезапно тишину павильона разорвал короткий всхлип, перешедший в смешок. Вторая актриса, не выдержав напряжения или увидев что-то комичное в том, как Аглая, всё ещё слегка дезориентированная после приступа, пыталась изобразить «роковую расслабленность», прыснула в кулак.

- Oh, sorry! That was... that was too serious!(Ой, простите! Это было... это было слишком серьезно!) - залилась смехом напарница.

Смех, как вирус, мгновенно разрушил тяжелую магию сцены. Аглая замерла на секунду, её глаза округлились, а затем она сама, поддавшись этому абсурдному порыву облегчения, звонко расхохоталась. Тьма, только что сгущавшаяся вокруг них, на мгновение отступила, разогнанная этим живым, человеческим звуком.

- Okay! That was good!(Окей! Это было хорошо!)- крикнула Аглая, вытирая выступившие от смеха слезы, рискуя размазать грим.

-You're standing up too funny! Like an overgrown yogi. (Ты слишком смешно встала! Как йог-переросток!)- сквозь икоту выдавила вторая актриса.

- Why? I don't understand!(Почему? Я не понимаю!) - Аглая продолжала смеяться, и в этом смехе слышалась истерическая нотка освобождения от боли.Дима смотрел на монитор. Его лицо оставалось непроницаемым, но пальцы, сжимавшие подлокотник, наконец расслабились. Этот случайный момент жизни в их мертвом, проданном мире был почти святотатством, но он был необходим.

-stop! (Стоп!) - голос Димы прозвучал мягче. -Have you let off some steam? Now it's back to the lighter stuff! (Сбросили пар? А теперь заново на легке!)