Тайна,отданная во тьму

Комната Димы больше напоминала склеп безумного коллекционера викторианских древностей, чем жилое помещение. Тяжелые, багрово-красные ковры с витиеватым золотистым узором по краям поглощали каждый звук, делая тишину в помещении ватной и давящей. Стены, затянутые темными обоями с повторяющимся дамасским рисунком, казалось, медленно сжимались. Высокая кровать под балдахином из глубокого синего бархата с золотой бахромой доминировала в пространстве, напоминая алтарь. Над ней возвышалась массивная резная корона из темного дерева, чьи острые зубцы впивались в полумрак потолка.

Дима сидел на жестком стуле рядом с кроватью, чувствуя, как затекает спина. В комнате горели свечи — их было слишком много. Они теплились в антикварных подсвечниках и на комоде с изогнутыми ножками, но их свет не приносил уюта.

Воздух пропитался тяжелым, маслянистым запахом жженых трав — полыни и аконита. Этот специфический «ведьмин» аромат вызывал у него тошноту, горло неприятно саднило, но он терпел. Говорили, что именно эта вонь быстрее всего пробивает брешь в сознании.

Он долго смотрел в одну точку на стене, пока узор не начал плыть и изгибаться, словно живой. Пытаясь поймать состояние транса, Дима чуть прикрыл глаза и медленно повел шеей из стороны в сторону, разминая затекшие мышцы. Он откинулся на спинку стула, запрокинул голову назад и выдохнул — долго, прерывисто.

Тьма нахлынула мгновенно.

В этой пустоте не было покоя. Из вязкого марева начали проступать образы: перекошенные гнусные рожи, неестественно широкие, разрезающие лица улыбки, полные мелких острых зубов. Они мелькали перед ним, пытаясь напугать, заставить вздрогнуть. Но Дима лишь мысленно отмахнулся. Эти мелкие черти были лишь информационным шумом, шелухой, которую нужно было просеять. Его блондинистая макушка оставалась неподвижной.Наконец, пространство разверзлось, и перед ним возник трон. Огромный, отливающий холодным блеском, он пустовал в центре этого ничто.

— Ты тут? Ау? — голос Димы прозвучал глухо, словно он говорил под водой.

В ту же секунду прямо перед его лицом возник жуткий, вытянутый лик с пустыми глазницами. Громкий, скрежещущий звук, похожий на вопль ржавого железа, ударил по барабанным перепонкам. Скример исчез так же внезапно, как и появился.Сердце Димы пропустило удар и пустилось вскачь, глаза широко распахнулись в реальности, уставившись в потолок, освещенный красным светом лампы с бахромой.

Он резко встряхнул головой, отгоняя остатки испуга, и упрямо закрыл глаза снова, возвращаясь к начатому.

— В общем… — начал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я пытался переделать сценарий, мне не нравится заключительная часть. На ум ничего не приходит!

— И? — Громовой, вибрирующий бас, казалось, зазвучал прямо у него в черепе.

— Помоги мне… Дай мне, не знаю, знаний. Вдохновения. Концовку, которая заставит мир содрогнуться.

— Ицков, ты очень много просишь, — в голосе незримого собеседника послышалось вязкое удовлетворение. — Какой откуп взамен?

— Откуп, откуп… — Дима раздраженно поморщился. — Я тебе и так все что можно отдаю, включая жизни. Мое творчество — это твоя жатва.

— Ну-у-у, — протянул голос, и Диме показалось, что невидимые когти мягко провели по его щеке. — Ты можешь дать жизнь незнакомца… врага… возвозлюбленную… или актрису свою.

— Актрису? — Дима замер.В голове пронеслись лица труппы. Большинство из них были пустыми манекенами, проходными персонажами в его великой пьесе. Но одна… Светло-русая девушка с тонкими запястьями и взглядом, в котором еще теплилась настоящая, не сыгранная жизнь. Она была достаточно талантлива,хоть уже и продалась дьяволу.

Дима ухмыльнулся, и эта улыбка в полумраке комнаты выглядела не менее жуткой, чем те, что он видел в трансе.

— Ну, есть одна… Ладно, я отдам ее жизнь. А ты мне — идеи. Идет?

— Идет. Но знаешь, я не люблю такой тон, — голос дьявола внезапно стал медовым, хищным. — Будь, так сказать, вежливее, шут.

В ту же секунду невидимая, колоссальная сила схватила Диму за веки. Его глаза с силой закатились назад, в череп, обнажая лишь белки. Боль была острой, как удар иглой. По лбу, от самой линии роста волос, потекла теплая, липкая струйка крови, пачкая светлые волосы и капая на воротник. Он замер, пригвожденный к стулу этой чудовищной хваткой, пока в его разум, выжигая всё остальное, начали вливаться черные, как смола, образы финала.

**

Гостиная Ицкова не уступала его спальне в гнетущем величии, но здесь к запаху полыни примешивался тонкий, едва уловимый аромат старой бумаги и озона, какой бывает в воздухе перед сильной грозой. Аглая сидела на низком диване, обивка которого на ощупь напоминала холодную змеиную кожу. В руках она держала стопку листов — первый черновик сценария, еще пахнущий типографской краской и амбициями безумца.

Она перелистнула страницу, и на ее губах заиграла ленивая, почти покровительственная усмешка. Образ героини — порнозвезды, готовой на любые низости ради строчки в светской хронике и миллиона просмотров — казался ей верхом карикатурности. Это было так плоско, так по-мужски бесхитростно в своем стремлении шокировать, что вызывало лишь ответный зуд сарказма.

Аглая подняла взгляд на Диму, который замер в кресле напротив, словно вырезанная из кости статуя. Его лицо после недавнего транса казалось восковой маской, на которой запекшаяся кровь у линии волос выглядела как неуместный грим. Она изящным жестом указала пальцем на подчеркнутый абзац с особенно откровенным описанием.

— Ты серьезно? — ее голос, обычно мягкий, сейчас прозвучал сухим щелчком в ватной тишине комнаты.

— Что не нравится? — Дима даже не моргнул. Его зрачки были расширены настолько, что радужка превратилась в узкий светло-зеленый ободок.

— Какой дебил это писал? — Аглая качнула головой, и пара светло-русых прядей упала ей на лицо. — Это не драма, Дима. Это физиологический очерк из жизни насекомых.

— Это гениальный сценарий, не пизди, — отрезал он. В его интонации не было злости, только абсолютная, пугающая уверенность человека, который уже видел финал в пламени чужого разума.

— Это полная хуйня, Ицков. Надеюсь, другим актерам ты это еще не давал почитать?

Она с презрительным коротким смешком бросила сценарий на низкий столик. Листы веером рассыпались по полированной поверхности. Аглая откинулась на спинку дивана, чуть сползая вниз в позе разочарованной королевы. Ей хотелось изысканности, тонкой психологической игры, в которой она могла бы расцвести, как ядовитый, но прекрасный цветок. А вместо этого — роль «сумасшедшей наркоманки» в дешевом хорроре.

Она размышляла о том, как странно устроена иерархия падения. Продать жизнь дьяволу ради славы казалось ей грандиозным, почти эпическим поступком. Это был обмен космического масштаба. Но получить взамен роль в «чернухе»? В этом была какая-то издевательская ирония мироздания. Словно ты купил билет в один конец до Олимпа, а тебя высадили на заплеванном перроне в пригороде ада.

Аглая глубоко вздохнула, собираясь высказать всё, что думает о его творческом кризисе, но Дима не дал ей вставить и слова. Его голос обрушился на нее лавиной, подавляя волю.

— Если не нравится — не играй. А лучше скажи: нахера тогда продавать жизнь за славу, когда сама хуйней страдаешь?

Слова ударили под дых. Откуда он знал,что она хотела об этом сказать? Аглая вскинула голову, готовясь защищаться, но наткнулась на его взгляд.Это не был взгляд Димы. Из-под его бровей на нее смотрела сама Бездна — холодная, древняя и абсолютно голодная. Демонический огонь в его глазах выжигал воздух между ними, превращая кислород в пепел. Аглае показалось, что стены комнаты исчезли, и они остались вдвоем посреди бесконечного ледяного поля, где единственным законом была воля того, кто сидел напротив.

Она резко затряслась, словно от внезапного приступа лихорадки. Ей захотелось стать маленькой, прозрачной, исчезнуть в складках дивана. Она отвела взгляд, но было поздно. Тьма, которую Дима притащил с «той стороны», уже нащупала ее сознание.

Сначала это был шепот. Тихий, как шелест сухих листьев. Но через секунду в ее голове взорвался хор тысяч голосов. Они не говорили — они кричали, стонали, молили и богохульствовали одновременно. Это был хаос из чужих воспоминаний, предсмертных хрипов и обрывков языков, мертвых еще до начала времен.

— Заткнитесь… — прошептала она, сжимая виски ладонями так сильно, что ногти впились в кожу.Голоса стали громче, превращаясь в невыносимый ультразвук, сверлящий череп изнутри. Это была ментальная пытка, плата за близость к источнику темного вдохновения. Аглая чувствовала, как ее собственное «Я» растворяется в этом безумном гуле, как ее мысли тонут в маслянистой черноте.

Не выдержав давления, она запрокинула голову. Из горла вырвался звонкий, надрывный крик, который, казалось, должен был расколоть антикварный хрусталь в буфете. В этом крике было всё: и ужас перед осознанием того, кому она на самом деле доверила свою судьбу, и осознание ничтожности своих претензий перед лицом истинного кошмара.Дима смотрел на нее, не шевелясь. На его губах снова заиграла та самая жуткая ухмылка. Он только что получил свою порцию энергии — ее страх был лучшим топливом для его нового, «гениального» финала.

Аглая подскочила с дивана, словно по ее венам пустили электрический ток вперемешку с ледяной водой. Реальность еще двоилась: багровые узоры дамасских обоев переплетались с остаточными образами оскаленных морд, которые только что терзали ее разум. Она начала истерично, ломано метаться по комнате. Тонкие шпильки ее туфель с остервенением впивались в ворс тяжелого ковра, но тот лишь безмолвно поглощал удары, словно издеваясь над ее бессилием.

Каждый шаг был попыткой раздавить этот шепот, вытоптать из памяти ощущение чужих когтей на своей душе.В этом танце отчаяния была странная, мистическая ритмика. Она выглядела как марионетка, которой обрезали нити, но заставили бежать. В викторианском полумраке гостиной ее фигура казалась изломанной тенью, мечущейся в клетке из золоченого багета и тяжелого бархата.

Когда ментальный гул внезапно стих, оставив после себя лишь звенящую пустоту, Аглая замерла. Она часто и мелко задышала, хлопая глазами, на которых выступили слезы боли.

Зрение медленно фокусировалось на Диме. Он сидел всё так же неподвижно, но теперь в его позе появилось что-то пугающе приземленное и будничное. На его губах блуждала тонкая, торжествующая улыбка — так радуется художник, удачно положивший последний мазок крови на холст.

— Чего ты лыбишься? — выдохнула она, пытаясь унять дрожь в коленях. — Дьявол так играет, что ли?

Она всё еще искала рациональное объяснение: галлюциногенные травы, гипноз, актерский этюд, зашедший слишком далеко. Ей отчаянно хотелось верить, что это просто душная атмосфера комнаты сыграла с ней злую шутку.

Дима неторопливо дотянулся до запотевшей стеклянной бутылки, стоявшей на полу. Раздался резкий, почти кощунственный в этой тишине звук открывающейся крышки. Он сделал долгий глоток пива, прикрыв глаза от удовольствия, и вытер рот тыльной стороной ладони, на которой всё еще виднелись следы его собственной крови.

— Упс… кажется, дьявол пытается выяснить, кого именно я продал за сценарий? — сказал он без тени стеснения и коротко, сухо хихикнул.

В этом смешке не было веселья. Это был звук рассыпающихся сухих костей.

— Че? — резко выдала девушка, хмурясь так сильно, что между бровей пролегла глубокая складка. — Ты че, ахуел? В смысле?!

Гнев вспыхнул мгновенно, как защитная реакция на ужас, который она не могла переварить. Аглая рванулась к низкому столику и схватила тяжелый антикварный торшер. Латунное основание холодом обожгло ладонь. В этот момент она была готова размозжить его голову, лишь бы стереть эту самодовольную, одержимую гримасу. Она осознала, что в мире Ицкова люди — это не коллеги и даже не любовники. Это разменная монета, топливо для его «великого финала», щепки, летящие, когда он рубит окно в преисподнюю ради признания критиков.

— Тиш, тиш… — Дима лениво поднял свободную руку, даже не пытаясь уклониться. — Ну, может, не заберет, не знаю.

Он равнодушно пожал плечами, глядя на нее сквозь пелену расширенных зрачков. В его философии мораль была лишь досадной помехой для эстетики. Какая разница, чья жизнь ляжет на алтарь, если результатом станет нечто, что заставит мир содрогнуться? Для него сделка была честной: он дает миру искусство, а мир платит ему жизнями тех, кто оказался рядом. Это была холодная математика метафизического обмена.

— Я шучу, если что. Это в делах нормы, — добавил он и подмигнул ей, совершенно не заботясь о том, верит она ему или нет.

Он знал: она не уйдет. Тот, кто однажды коснулся этой тьмы и заглянул в бездну ради роли, уже отравлен. Она будет ненавидеть его, будет бояться, но останется — чтобы доиграть свою партию в сценарии, написанном черной кровью.

прааздник к нам приходит.... с наступающим да