Тени в зеркале

Шестой курс стал для Эммы медленным погружением в тихий кошмар. Внешне всё было как всегда: учёба, подготовка к СОВам (теперь уже для неё), тайные встречи обновлённого Отряда Дамблдора, редкие, но сладкие свидания с Фредом в Хогсмиде, когда он приезжал по делам магазина. Но внутри что-то треснуло.

Кошмары пришли незаметно. Сначала это были просто обрывки: зелёный свет, чей-то крик, чувство падения. Потом они стали чётче, детальнее. Она видела ту самую ночь, но не глазами младенца, а как будто со стороны. Видела, как зелёный луч вырывается из палочки Волан-де-Морта, ударяет в колыбель, где лежала она… и отскакивает. Но не просто отскакивает. Он рассеивается на тысячи изумрудных искр, и часть их, как живая, впивается не в её лоб, а в ключицу, выжигая на коже тот самый узор — ветвь с бутонами. Она чувствовала жгучую боль, ту самую, что была в Министерстве, но в тысячу раз сильнее. Слышала не только крик матери, но и свой собственный, тонкий, младенческий, полный не боли, а странной, магической перегрузки.

Потом в сны стали вплетаться другие образы. Незнакомые лица, искажённые страхом. Тёмные коридоры, ведущие к запертой двери (та самая, что снилась Гарри?). Голос — не Волан-де-Морта, а холодный, женский, нашептывающий что-то на древнем языке, которого она не понимала, но от которого кровь стыла в жилах. И всегда — чувство чужого присутствия в её собственной голове. Не такого навязчивого и яростного, как у Гарри, а тихого, ползучего, как плесень.

Она просыпалась среди ночи в холодном поту, с криком, замершим в горле, и хваталась за ключицу, ожидая найти там ожог, но нащупывала лишь гладкую кожу и рельеф татуировки. Марс, теперь уже большой и мудрый кот, тыкался в неё мокрым носом, мурлыча тревожно.

Рассказывать было некому. Фред закончил Хогвартс, он был погружён в дела магазина, в заботы о расширении бизнеса и в постоянную, скрытую борьбу с министерской пропагандой, которая теперь обрушилась и на «Волшебные вредители», обвиняя их в «подрыве устоев». Он приезжал уставший, но всегда находил для неё улыбку, поцелуй, шутку. Как она могла нагрузить его ещё и своими призраками? Он и так видел её синяки под глазами, спрашивал, но она отмахивалась — «СОВы, много читаю».

Гарри… Гарри был на грани. Он метался между подозрениями насчёт Драко Малфоя, яростью на Снейпа (который, казалось, знал что-то о прошлом его отца) и собственной, всё более изматывающей связью с Волан-де-Мортом. Он стал резким, вспыльчивым. И он был одержим книгой «Принц-полукровка», что вызывало у Эммы глухое беспокойство. Добавлять ему своих проблем казалось эгоистичным.

Рон? Рон жил в своём мире, разрываясь между ревностью к Виктору Краму (хотя тот был далеко), обидой на Гермиону за её успехи и новой, пылающей влюблённостью в Лаванду Браун. Он был плохой опорой даже для самого себя.

А Гермиона… Гермиона страдала молча. Её глаза были полены боли каждый раз, когда она видела Рона с Лавандой. Она закапывалась в книги ещё глубже, пытаясь найти разгадку в хоркруксах или способ помочь Гарри. Её собственное сердце было разбито, и Эмма не решалась грузить её кошмарами, которые могли быть просто следствием посттравматического синдрома после Министерства.

Так Эмма осталась одна со своими тенями. Они съедали её изнутри. Синяки под глазами стали хроническими, несмотря на все зелья мадам Помфри. Она стала ещё стройнее, почти прозрачной. Её знаменитая концентрация начала давать сбои. На уроке зельеварения она чуть не добавила в котёл ингредиент, который вызвал бы взрыв, потому что её мысли были в другом месте — в том тёмном коридоре из сна.

Однажды после особенно страшного кошмара, где тот женский голос нашептывал: «Проснись, наследница… пора раскрыться…», Эмма не выдержала. Она встала на рассвете, накинула мантию и пошла не в библиотеку, а к озеру. Стояла там, глядя на серую воду, и чувствовала, как граница между сном и явью истончается. Она слышала шёпот наяву. Ей казалось, что отражение в воде смотрит на неё не её собственными глазами.

Именно там её нашёл Невилл Лонгботтом. Он пришёл собирать редкие водоросли для профессора Стебль. Увидев её бледное, потерянное лицо, он не стал задавать глупых вопросов.— Тебе плохо, Эмма? — спросил он просто, по-дружески.Она кивнула, не в силах говорить.— Знаешь, — сказал он, аккуратно срезая стебель, — бабушка всегда говорила, что самые сильные растения часто прячут самые глубокие корни. И чтобы их вытащить, нужно много терпения и… и помощь. Иногда со стороны.

Он протянул ей маленький, невзрачный цветок в горшочке.— Это дремлющий лютик. Он не ядовит. Но если его держать рядом, когда спишь… он впитывает плохие сны. Ненадолго. Но помогает.

Эмма взяла горшочек, чувствуя лёгкое, успокаивающее тепло, исходящее от растения.— Спасибо, Невилл.— Не за что, — он покраснел. — Мы… мы все в одной лодке. Просто некоторые лучше умеют это скрывать.

Этот маленький акт доброты стал соломинкой, за которую она ухватилась. Она поставила лютик у изголовья кровати. Кошмары не исчезли, но стали… приглушёнными. Как будто кто-то накинул на них тяжёлое одеяло.

Но она понимала, что это — паллиатив. Корень проблемы был не в нервах или травме. Он был в её крови, в её прошлом, в этой странной метке. И чтобы понять это, нужны были не травы, а знания. Самые тёмные, самые запретные знания. И она знала, к кому можно обратиться, хотя мысль об этом вызывала у неё отвращение. К профессору Снеггу.

Однажды после урока, когда все разошлись, она задержалась, подходя к его столу.— Профессор, — сказала она, её голос звучал ровно, несмотря на внутреннюю дрожь. — Мне нужна консультация по… по вопросу наследственной магии. В частности, о следах, оставляемых обратными заклинаниями смерти на выживших.

Снегг медленно поднял на неё свой чёрный, пронизывающий взгляд. Он смотрел на неё долго, будто видя не только её, но и тени, которые за ней стояли.— Мисс Поттер, — произнёс он наконец, и его голос был низким, почти шепотом. — Некоторые двери, будучи открытыми, закрыть уже невозможно. Вы уверены, что хотите заглянуть в эту?

Эмма встретила его взгляд без колебаний, чувствуя, как её татуировка под мантией слабо пульсирует, будто в ответ на его слова.— У меня нет выбора, профессор. Она уже приоткрыта. Лучше знать, что за ней, чем быть съеденной заживо неизвестностью.

В его глазах на мгновение мелькнуло что-то, что могло быть… пониманием? Или просто холодным интересом исследователя?— Очень хорошо, — сказал он. — Приходите в мой кабинет в субботу, в десять вечера. И будьте готовы… к неприятным откровениям, мисс Поттер. Ваша уникальность может оказаться куда более тёмным даром, чем вы предполагаете.

Эмма кивнула и вышла, чувствуя, как холодный пот стекает по её спине. Но также она чувствовала и облегчение. Шаг был сделан. Она больше не бежала от кошмаров. Она поворачивалась к ним лицом. Даже если это лицо принадлежало Северусу Снеггу. Потому что чтобы победить врага, нужно знать его природу. А враг, как она всё больше подозревала, жил не только вовне. Он жил и в ней самой. И пришло время выяснить, кто кого.