Чернила, паутина и точка опоры

Пятый курс начался под знаком железного кулака. Новый преподаватель защиты от тёмных искусств, Долорес Амбридж в её розово-кремовом костюме, была не просто некомпетентна — она была опасна. Её слащавый голосок, её «декреты», её полный запрет на практическую магию вгрызались в саму суть Хогвартса, как яд. Для Эммы, ценившей знания превыше всего, это была прямая атака на её ценности. Но это было лишь верхушкой айсберга. Министерство магии, отрицая возвращение Волан-де-Морта, теперь целенаправленно уничтожало любые очаги сопротивления, начиная со школы.

Воздух в Хогвартсе стал густым от страха и подозрений. Студенты шёпотом передавали друг другу слухи об исчезновениях маглорождённых, о рейдах мраксов. Стены, казалось, впитывали напряжение. Эмма чувствовала это каждой клеткой. Её метка на ключице молчала, но это затишье было обманчивым, как затишье перед бурей.

Именно в этой атмосфере удушья родился «Отряд Дамблдора». Идея была отчаянной и блестящей. Гермиона, с её прагматичным идеализмом, предложила обучаться самим. Гарри, с его практическим опытом реальных схваток, стал учителем. Эмма стала стратегом и… логистиком.

Она не просто ходила на занятия. Она создала систему. Шифрованные расписания встреч в Комнате Требований. Списки заклинаний, ранжированные по эффективности и сложности. Схемы отвлекающих манёвров для отвода внимания Амбридж и её шпионов (здесь ей неоценимо помогли Фред и Джордж с их знанием всех потайных ходов и отвлекающих средств). Она вела учёт успеваемости каждого члена Отряда, отмечая слабые места и разрабатывая индивидуальные упражнения. Это была её стихия: порядок, структура, эффективное противодействие хаосу.

Фред был её главным союзником в этом тихом бунте. Их отношения, закрепившиеся в мрачном доме на площади Гриммо, теперь прошли проверку реальностью. Он не был просто парнем, который целует её в укромных уголках (хотя и это тоже было, и от каждого такого мимолётного прикосновения в тени библиотечных стеллажей у неё по-прежнему перехватывало дыхание). Он был её тылом.

Когда Амбридж ввела свои бесчисленные «образовательные декреты», именно Фред и Джордж начали первую, открытую войну с её режимом. Их взрывающиеся болты, болотные бомбы и летающие мётлы-свистульки были не просто шалостями. Это была тактика партизанской войны, отвлекающая внимание, подрывающая авторитет инспектора и поднимающая дух студентов. Эмма, сидя на задней парте и делая вид, что углублена в «Теорию магического права», на самом деле мысленно аплодировала каждому удачному взрыву, анализируя его эффективность как диверсии.

Однажды поздно вечером, когда они оба задержались в почти пустой библиотеке (он — якобы чиня очередную «игрушку», она — проверяя конспекты для Отряда), он положил перед ней маленький, тёплый сверток.— Новое, — сказал он тихо, его глаза блестели не озорством, а деловым азартом. — «Уши Амбридж». Одноразовые. Прилепляешь к любой поверхности, слышишь всё в радиусе десяти метров. Автономная работа — пять минут, потом самоуничтожаются, оставляя пятно в виде отпечатка свиного копытца.Эмма взяла хитроумное устройство, повертела в руках.— Дальность действия можно увеличить до пятнадцати метров, если уменьшить время жизни до трёх минут. И пятно — слишком очевидно. Лучше запах фиалок. Она их ненавидит.Он ухмыльнулся.— Встретил родственную душу. Уже работаю над модификацией.

Именно Фред стал для неживой стеной, когда давление стало невыносимым. После особенно унизительной «особой инструкции» у Амбридж (где та заставила Эмму писать строки «Я не должна распространять ложную информацию» тем же чернильным пером, которое вырезало слова на тыльной стороне её руки), Эмма вышла из кабинета с абсолютно белым, каменным лицом, спрятав дрожащую, иссечённую руку в складках мантии.

Он ждал её в укромной нише неподалёку. Не спрашивая ни слова, увидев её лицо, он аккуратно взял её за запястье и отвёл в пустой класс Трансфигурации. Там, при свете зажигательного заклинания, он увидел кровавые слова на её коже. Его лицо исказилось от такой ярости, что Эмма на мгновение испугалась не за себя, а за Амбридж. Но он лишь сжал зубы, достал из кармана маленький пузырёк с мазью (одну из многих, что теперь всегда носил с собой «на всякий случай, связанный с министерским идиотизмом») и осторожно, с невероятной, сосредоточенной нежностью, начал наносить её на раны.— Она заплатит, — сквозь зубы проговорил он, даже не как угрозу, а как констатацию факта. — Не сегодня. Но заплатит.— Это неэффективно — тратить энергию на месть, — пробормотала Эмма, но позволила ему заботиться о себе, чувствуя, как жгучая боль под его пальцами медленно сменяется прохладным успокоением.— Это не месть, — поправил он, завязывая вокруг её руки чистый платок. — Это восстановление баланса. Наш с Джорджем следующий проект — «Плюющиеся портреты». Представляешь, она идёт по коридору, а с портрета сэра Кадогана ей в лицо летит комок вонючей грязи. Баланс.

Она слабо улыбнулась, и в этот момент, среди боли, гнева и страха, она поняла, что он — её главная точка опоры в этом рушащемся мире. Не потому что он защищал её (она и сама могла постоять за себя), а потому что он понимал. Понимал её гнев, её потребность действовать, её ненависть к несправедливости. И предлагал свои, пусть и взрывоопасные, способы борьбы.

Их отношения стали тихим, но несокрушимым форпостом сопротивления. Украдкой переданные записки с планами, быстрые поцелуи в темноте пустых коридоров, его рука, ложащаяся поверх её на парте в знак поддержки перед очередным унизительным уроком защиты. Это была их война. И они вели её вместе.

Но самой тяжёлой частью курса для Эммы стали не указы Амбридж, а кошмары Гарри. Он начал видеть сны. Странные, навязчивые сны, где он был кем-то другим… кем-то, кто был полон ярости и жаждал чего-то. Гарри делился с ней отрывочными обрывками: «длинный коридор… дверь… ярость… боль в шраме». Эмма слушала и чувствовала ледяные пальцы страха, сжимающие её сердце. Это была не просто психосоматика. Это была связь. Связь с Волан-де-Мортом. И её собственная метка молчала, будто выжидая.

Однажды ночью Гарри разбудил её собственный крик. Он метался в кровати, крича о «двери» и «Сириусе». Эмма подбежала к нему, пытаясь растолкать. Когда он пришёл в себя, его глаза были полны животного ужаса.— Он мучает Сириуса, — прошептал он, хватая её за руку. — В Отделе Тайн. Он поймал его. Он пытает его. Я это видел, Эмма, я это чувствовал!

Логика кричала, что это ловушка. Но вид брата, его абсолютная, непоколебимая уверенность, пересилили холодный расчёт. И в этот момент Эмма поняла, что грань между разумом и сердцем стирается. Иногда нужно действовать, даже если это иррационально. Потому что цена ошибки — жизнь тех, кого любишь.

Пятый курс подходил к концу, но конец этот не был мирным. Он сгущался в грозовую тучу над Отделом Тайн, куда уже неслись на всех парах Гарри и его друзья, а Эмма, стиснув зубы, шла за братом, потому что её место было с ним. И где-то в глубине души она знала, что Фред, узнав об их исчезновении, не останется в стороне. Их личная война вот-вот должна была столкнуться с войной настоящей. И всё, что они строили — их любовь, их сопротивление, их хрупкая надежда, — должно было пройти испытание огнём. И она, Эмма Поттер, с палочкой из тёмного дуба и умом, закалённым в противостоянии, была готова. Не одна.