Крепость на площади Гриммо

Лето после четвёртого курса было самым тёмным в жизни Эммы. Даже мрак дома Дурслей казался теперь просто серым фоном по сравнению с тем адом, который творился в магическом мире. Министерство во главе с Корнелиусом Фаджем развернуло полномасштабную кампанию по дискредитации Гарри и Дамблдора. «Поттер — истеричный лжец», «Дамблдор — паникёр», «Возвращение Тёмного Лорда — выдумка». Каждая газета, каждое совиное письмо, которое им удавалось получить (Дурсли теперь сжигали всё, что было связано с магией), было пропитано ядом лжи. Сириус, скрывающийся, мог лишь изредка прислать весточку, полную бессильной ярости.

А потом пришёл суд. Попытка исключить Гарри из Хогвартса за применение патронуса в присутствии маггла. Эмма не могла быть там, но каждую секунду представляла себе это: брата одного против всего Министерства. Она сидела в своей комнате, сжимая в руках свою тёмно-дубовую палочку, и представляла, как её собственная метка на ключице снова начинает ныть — символ связи с тем кошмаром, который они пытались отрицать.

Когда пришло письмо от Сириуса, короткое и торжествующее — «Оправдан. Все чисто. Дамблдор рулит», — Эмма впервые за долгие недели позволила себе выдохнуть. Но облегчение было недолгим. Вскоре пришло новое письмо с инструкциями: готовиться к переезду. Орден Феникса забирал их из дома Дурслей.

Путешествие на летающих мотоциклах, ночной полёт над Лондоном, нервная посадка на пустынной площади перед мрачным, неприветливым домом — всё это слилось в калейдоскоп усталости и напряжения. Но когда дверь дома номер двенадцать на площади Гриммо распахнулась, и на пороге появился Сириус Блэк — не измождённый беглец, а хозяин, пусть и в потрёпанных одеждах, с тенью былой уверенности в осанке, — Эмма почувствовала, как что-то щёлкнуло внутри. У них появилось убежище. Ненадолго, ненадёжно, но своё.

Гарри, не раздумывая, бросился к крёстному, и Сириус обнял его так, будто боялся снова отпустить. В его глазах светилась смесь вины, гордости и облегчения. Эмма наблюдала за этой сценой, и в её груди бушевали противоречивые чувства: радость за брата, наконец обретшего кусочек семьи, и горечь от того, что для неё такой встречи не было. Она была просто «сестрой Поттера». Важной, любимой, но… не той, кого Сириус потерял и нашёл.

И тут её взгляд упал на кого-то, стоящего в глубине мрачного холла. Рыжие волосы, как маяк в этом царстве пыли и паутины. Фред. Он стоял, прислонившись к косяку, разговаривая с кем-то из взрослых членов Ордена, которого она не узнала. Он выглядел старше, серьёзнее. В его позе не было привычной расслабленности — была собранность, готовность. Он был здесь не как шутник, а как часть сопротивления. Как взрослый.

Вся тоска, весь страх, вся беспомощность последних недель, сжатые в тугой комок в её груди, вдруг нашли выход. Не через слёзы или слова. Через действие.

Она не думала. Она просто побежала. Поскользнулась на скользком от пыли паркете, проигнорировала удивлённые взгляды миссис Уизли и заспанного, только что спустившегося в халате Лупина. Она бежала через холл, её тёмные волосы развевались, и прямо с разбегу, пока он ещё не видел её, не обернулся, врезалась в него, обхватив руками его спину и вжавшись лицом между лопаток.

— Ой! — он ахнул от неожиданности, пошатнулся, но устоял. Его тело на мгновение напряглось, инстинктивно готовое к атаке, но тут же распознало её. Напряжение ушло, сменившись сначала недоумением, а потом — волной такой тёплой, всепоглощающей нежности, что у неё навернулись слёзы.

Её объятие было жёстким, почти отчаянным. Она вцепилась в него так, будто он был единственной скалой в бушующем море. Она не говорила ни слова. Просто дышала его запахом — теперь к привычным пороху и дыму добавились запахи старого дома, пыли и чего-то сладкого, печенья, которое, наверное, пекла миссис Уизли.

— Эмма? — его голос прозвучал прямо у неё над ухом, тихий, полный заботы. Он медленно развернулся в её объятиях, и она, не отпуская, просто прижалась к его груди, спрятав лицо. Её плечи слегка вздрагивали.

Он не спрашивал, что случилось. Он знал. Он знал всё: про ложь в газетах, про суд, про страх, про этот долгий, беспросветный побег из дома Дурслей. Он просто обнял её в ответ. Крепко. Надёжно. Одной рукой обхватив её за плечи, другой — прижимая её голову к себе. Его подбородок коснулся её макушки.— Всё в порядке, — прошептал он. — Ты в безопасности. Мы все здесь.

Она наконец подняла голову, её зелёные глаза, затуманенные слезами, встретились с его голубые. Она увидела в них не шутку, не флирт. Увидела ту же усталость, ту же готовность к бою, что была и у неё. Но ещё — бездонное облегчение от того, что она здесь. Целая и невредимая.— Я так скучала, мой рыжик, — выдохнула она, и это прозвучало так просто, так естественно, что её собственные слова удивили её.Его лицо озарила медленная, невероятно тёплая улыбка. Та самая, редкая, что она видела лишь пару раз.— Я тоже, — сказал он просто. — Больше, чем по взрывам и беспорядкам.

Он наклонился и тихо, чуть слышно поцеловал её в лоб. Это был поцелуй-обещание. Поцелуй-клятва. В этом мрачном доме, полном призраков и секретов, это было самое живое и настоящее.

Позади них кто-то кхе-кхе-кнул. Это была миссис Уизли, смотревшая на них со смесью умиления и тревоги. Рядом стоял Сириус, его взгляд скользнул с обнявшихся подростков на Гарри, и в его глазах промелькнуло что-то сложное — понимание, печаль и какая-то горькая радость.

Эмма не отстранилась. Она просто ослабила хватку, но продолжала стоять близко к Фреду, его рука всё так же лежала у неё на талии. Она огляделась. Дом был мрачным, пахнущим плесенью и тайнами. Но в нём были Сириус, пытающийся улыбнуться. Была миссис Уизли, уже суетящаяся насчёт постельного белья. Был Люпин, кивающий ей с тихой улыбкой. Был Гарри, наконец-то выглядевший не совсем потерянным. И был Фред. Её рыжик. Её скала. Её новая, хрупкая и несокрушимая реальность в мире, который летел в тартарары.

Кончилось лето страха и одиночества. Начиналось лето подготовки, тайн и борьбы. Но теперь у неё была крепость. Не стены этого старого дома, а люди в нём. И особенно — одно тёплое, надёжное плечо, на которое она могла опереться, когда её собственная сила была на исходе.