След огня и весы чувств

Лето перед четвёртым курсом для Эммы было окрашено в два контрастных цвета. Первый - тускло-серый, цвет дома Дурслей, где она, как обычно, проводила дни в окружении книг и переписки. Но теперь в этой переписке была новая, живая надежда: письма от Сириуса Блэка. Нечастые, зашифрованные, доставляемые странными, несовиными способами (раз в неделю на рассвете к её окну прилетал большой, неряшливый черный дрозд, который выплёвывал на подоконник капсулу из воска). В них не было слащавых нежностей. Были сухие отчёты о его перемещениях («на юге, тепло, люди любопытные»), советы по защитной магии (поразительно продвинутые и практичные), и вопросы. Много вопросов. О Гарри, о ней, об их учёбе, о друзьях. Он пытался наверстать двенадцать потерянных лет, и это проявлялось в этой скупой, неумелой, но отчаянно искренней заботе. Эмма отвечала так же сдержанно, но тщательно, отправляя ответы с Марсом (котёнок к году превратился в стройного, умного кота с пронзительными голубыми глазами, который оказался удивительно талантливым курьером для коротких дистанций).

Второй цвет лета был пламенеющим, как закат на её шарфе. Переписка с Фредом. Если письма Сириуса были как скупые военные депеши, то письма Фреда были хаотичными инженерными журналами, разбавленными абсурдистскими комиксами. Он присылал чертежи будущих изделий «Уизли-Уизли» (так они с Джорджем теперь в шутку называли свой будущий бизнес), спрашивал её мнение о балансе между «фактором веселья» и «фактором выживания» в продукции. Он жаловался на Перси, который «окончательно превратился в ходячий устав Министерства», и на миссис Уизли, которая пыталась заставить их подрабатывать в саду, что «крайне отрицательно сказывается на творческом процессе».

И между строк, как тонкий, почти неуловимый аромат, читалось что-то ещё. Вопросы не только о её мнении, но и о ней самой. «Как там твой шоколадный деспот? Не отбирает ли у тебя книжки?», «Что читаешь, кроме скучных учебников? Есть что-нибудь взрывоопасное?», «Скоро в Хогвартс. Соскучился по нашему тихому уголку в библиотеке. Точнее, по мирному хаосу вокруг него». Эмма перечитывала эти фразы, анализировала их на предмет скрытого смысла, и каждый раз её логика давала сбой. Потому что скрытый смысл был слишком явным, чтобы его игнорировать, но и слишком опасным, чтобы в него поверить.

Она стала старше. Ей было уже почти четырнадцать. Но он - ему было почти семнадцать. Это была уже не просто разница в возрасте. Это была разница в мирах. Он стоял на пороге взрослой жизни, СОВов, последнего школьного года, а потом - свободы и своего дела. Она же была ещё ученицей, хоть и продвинутой. Мысль о том, что его интерес к ней мог быть чем-то большим, казалась нелепой. И всё же...

Четвёртый курс начался не с урока, а с события. Турнир Трёх Волшебников. Волнение охватило всю школу. Бурлящие разговоры, пари, надежды увидеть чемпиона своей школы. Эмма наблюдала за всем с профессиональным интересом антрополога, изучающего коллективную истерию. Её личный интерес ограничивался технической стороной: какие заклинания и магические дисциплины будут задействованы, как устроена система судейства, какова история турнира и статистика несчастных случаев (последняя была тревожной).

Вечер выбора чемпионов был похож на большой, напряжённый спектакль. Когда Кубок Огня выплюнул имя Виктора Крама, зал ахнул. Флёр Делакур - восхищённый вздох. Седрик Диггори - громоподобные аплодисменты Пуффендуя. И затем... четвёртый листок. «Гарри Поттер».

Тишина, тяжелая и ледяная. Затем гул недоверия, перерастающий в возмущение. Эмма сидела, окаменев. Её мозг моментально выдал анализ: невозможно. Нарушены правила. Нарушена логика события. Это ловушка. Чья-то очень опасная, очень хитрая ловушка. Она видела, как Гарри, бледный как смерть, поднимается и идёт к боковой комнате. Видела подозрительные взгляды, слышала шипение «жулик». Её сердце колотилось не от волнения, а от холодного, рационального страха.

В последующие дни атмосфера в школе стала токсичной. Гарри стал изгоем для всех, кроме самых близких друзей. Даже внутри Гриффиндора мнения разделились. Эмма стала его тенью-телохранителем. Она не лезла с утешениями, она действовала. Изучала историю прошлых турниров, выискивала закономерности в заданиях, составляла списки потенциально полезных заклинаний и зелий. Она была его стратегическим отделом.

Именно в это время её «неучтённая переменная» проявила себя с новой, неожиданной стороны. Фред и Джордж, конечно, были в восторге от «своего» чемпиона и пытались продавать «поддерживающую Гарри Поттера» продукцию (значки, которые кричали «ПОТТЕР ПРАВ!», когда на них нажимали). Но за этой бравадой Эмма видела другое. Видела, как Фред отталкивает парочку второкурсников из Слизерина, которые отпускали язвительные комментарии в её сторону, когда она шла одна. Видела, как он «случайно» оставляет на её месте в библиотеке не чертёж, а пакетик с её любимыми леденцами от тошноты (у неё действительно от стресса болел желудок). И как-то раз, когда она вышла поздно вечером подышать воздухом на пустой балкон, он оказался там же, прислонившись к перилам.

- Тяжело? - спросил он просто, глядя на звёзды.- Нерационально, - ответила она, повторяя своё любимое слово. - Вся ситуация. Его выбрасывают на съедение, а ещё и обвиняют в мошенничестве.- Люди любят простые объяснения, - пожал плечами Фред. - Сложно поверить, что четырнадцатилетний парень мог обмануть Кубок Огня. Легче поверить, что он жаждет славы.- Это глупо.- Знаю, - он повернулся к ней, и в лунном свете его лицо казалось серьёзнее, взрослее. - Но он не один. У него есть вы. И Рон, хоть тот сейчас и ведёт себя как осёл. И Гермиона. И... мы. - Он имел в виду себя и Джорджа. - Если понадобится физическая сила или что взрывоопасное - мы тут как тут.

Он говорил не как шут, а как старший, как защитник. И в его словах не было снисхождения. Было партнёрство. Признание того, что её борьба - интеллектуальная, стратегическая - тоже была важна. И что он готов её прикрыть с фланга.

- Спасибо, - сказала Эмма, и это слово значило больше, чем просто благодарность.- Не за что, - он улыбнулся, и эта улыбка была тёплой, без тени обычного озорства. - Кстати, о взрывоопасном. У меня есть идея, как можно использовать взрывную жвачку для создания сигнальных дымов под водой. Для первого задания. На случай, если дракон загонит его в озеро или что-то в этом роде.- Дракон? - Эмма насторожилась.- Слухи, - махнул он рукой, но в его глазах промелькнула уверенность. - Но слухи часто имеют основание. Так что?

И они заговорили. О свойствах газов, о заклинаниях для создания воздушных карманов, о том, как сделать дым видимым в мутной воде. Это был деловой, технический разговор. Но для Эммы он был глотком нормальности в море безумия. Это был их язык. Язык совместного творчества, где её логика и его безумие находили общий знаменатель.

Позже, когда слух о драконах подтвердился, и Гарри в панике метался в поисках решения, Эмма холодно и методично изложила ему все возможные тактики, включая и «сигнальный дым Фреда» как вариант отвлечения. Гарри выбрал призыв палочки - простой и элегантный, но рискованный. Эмма не спорила. Она просто стояла и сжимала его руку перед тем, как он вышел на арену, её лицо было бледным, но твёрдым.- Вернись целым, - сказала она. - Логика говорит, что у тебя есть шансы.Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

И он вернулся. Победил. И когда весь Гриффиндор ликовал, Эмма стояла в стороне, вытирая дрожащей рукой слёзы облегчения. Она поймала взгляд Фреда через толпу. Он не кричал и не смеялся. Он просто смотрел на неё, поднял свой кубок с тыквенным соком в её сторону и кивнул. Как командир, поздравляющий товарища по оружию после удачной операции.

Первый этап был пройден. Но Эмма знала - это только начало. Турнир был ловушкой. И теперь она должна была стать не только стратегом, но и детективом. Кто подбросил имя Гарри? Зачем? И какую следующую ловушку они приготовили? Её ум, отточенный годами логики и недавними потрясениями, уже работал над этой задачей. Но теперь у неё было новое, странное чувство уверенности. Потому что в этой битве она была не одна. У неё был брат, которого нужно было защитить. И у неё был... союзник. Странный, рыжий, взрывоопасный союзник, чья вера в неё была тихой, нерушимой и самой тёплой вещью в этом холодном, опасном году.