Летняя аномалия

Возвращение на Тисовую улицу было как попадание в чёрно-белое кино после буйства красок Хогвартса. Воздух здесь был густым от тоски и предрассудков. Дурсли обращались с ними чуть лучше, но не из-за раскаяния, а из животного страха перед магией, которая теперь была для них доказанным фактом. Их тщательно игнорировали, словно неудобный предмет мебели, который нельзя выбросить, но можно задвинуть в угол.

Для Эммы это была возможность систематизировать знания, полученные за год. Она вела подробные конспекты, строила схемы магических теорий, переписывалась с Гермионей, обсуждая сложные моменты. Марс был её единственным собеседником, целыми днями нежась на солнечном подоконнике её комнаты (у Дурслей не хватило духу оставить близнецов в чулане под лестницей после истории с хижиной на скале).

Но в эту летнюю рутину ворвалась новая, отталкивающая аномалия. Дадли Дурсль.

За год он стал ещё больше и рыхлее, но в его свиных глазках появилось нечто новое - тупое, наглое любопытство, смешанное с чем-то, от чего у Эммы холодело внутри. Он больше не пытался её бить. Вместо этого он начал приставать.

Сначала это были «случайные» столкновения в узком коридоре, когда он, проходя, нарочито широко расставлял локти, задевая её плечо.- Ой, прости, кузина, - бубнил он, и его взгляд медленно полз по ней с ног до головы.Эмма молча отшагивала, её лицо выражало ледяное презрение. Она игнорировала его, как игнорировала пыль на полке.

Но Дадли не унимался. За обедом, когда тётя Петунья вышла на кухню, он наклонился через стол, его дыхание пахло жиром и газировкой.- Слышал, вы там, в своей психуше, на мётлах летаете? - прошептал он. - Интересно, на одной поместиться можно?Эмма даже не подняла на него глаз, методично доедая салат. Её пальцы лишь чуть сильнее сжали вилку.

Он стал искать её в доме. Заставал, когда она читала во дворе в тени дерева.- Что, никаких чудес сегодня? - садился рядом, отгораживая её от солнца своей тушей. - А то я слышал, ты у нас теперь волшебница. Может, что покажешь? Для родственничка?Слово «родственничок» звучало из его уст грязно и пошло.- Отойди, Дадли, - говорила она холодно, не отрываясь от книги. - Ты загораживаешь свет.- Свет? - он фыркал. - Да у тебя, Поттер, своя психическая подсветка. Говорили же - вы психи.

Однажды вечером, когда Гарри ушёл мыть посуду, а дядя Вернон храпел перед телевизором, Дадли загородил ей выход из гостиной. Пространство было тесным, пахло старым ковром и его потом.- Ну что, куку? - сказал он, и его голос стал низким, настойчивым. - Скучно тут. Может, развлечёмся? Всё равно ты же говорила, мы родственники. Почти семья.Его рука потянулась, чтобы дотронуться до её волос.

В тот миг что-то в Эмме щёлкнуло. Это был уже не просто дискомфорт или отвращение. Это была прямая угроза. Чистая, недвусмысленная агрессия. И её логический ум, всегда искавший оптимальное решение, в условиях отсутствия палочки и свидетелей выдал единственно верный вариант - эскалация.

Она не отпрянула. Наоборот, она сделала шаг вперёд, сократив и без того крошечное расстояние между ними. Её зелёные глаза, обычно такие скрытые за стеклами очков, вспыхнули холодным, абсолютно бесстрастным огнём. Она смотрела ему прямо в зрачки, и её голос, когда она заговорила, был тихим, ровным и острым, как лезвие бритвы.

- Дадли Дурсль, - произнесла она, растягивая слова. - Ты прав. Я волшебница. И в нашей школе, помимо полётов на мётлах, есть и другие предметы. Например, зельеварение. Я сейчас на втором курсе изучаю раздел «Токсикология и её бытовое применение». Ты даже представить себе не можешь, сколько смертельно опасных ингредиентов можно найти в обычном саду твоей матери. - Она позволила себе ледяную, беззвучную улыбку. - Или, скажем, трансфигурация. Одна неудачная практика - и вместо руки может вырасти что-то... слизистое. Навсегда.

Дадли замер. Глупая самоуверенность медленно сползала с его лица, сменяясь знакомым, животным страхом.

- Ты... ты не посмеешь, - пробормотал он, но голос его дрогнул.- Не посмею? - Эмма мягко склонила голову набок. - Ты же сам сказал - мы психи. Поттеры. Нам закон не писан. Особенно когда нас... трогают. - Она сделала паузу, дав словам впитаться. - Если ты отойдешь сейчас и больше никогда не подойдёшь ко мне ближе чем на три метра, твои конечности останутся на своих местах, а в твоей тарелке не окажется ничего, кроме жареной картошки твоей матери. Выбор за тобой.

Она не моргнула. Не дрогнула. Она просто смотрела на него, как учёный на особенно неприятный, но простой эксперимент.

Дадли отшатнулся, как от раскалённого железа. Страх в его глазах был физическим, почти осязаемым. Он пробормотал что-то невразумительное и, спотыкаясь, вывалился из гостиной.

Эмма выдержала паузу, ровно вдохнула-выдохнула, и только потом позволила себе слегка дрожать рукой. Не от страха. От адреналина и глубочайшего, леденящего презрения.

Больше Дадли не подходил. Он даже избегал смотреть в её сторону, обходя её залпом в коридоре. Его «флирт» умер, не успев родиться, задавленный холодной угрозой и знанием, что эта хрупкая на вид девочка с острым умом может быть куда опаснее любой его тупой силы.

Эмма вернулась к своим книгам и письмам. Но в следующем письме Гермионе она вкратце, сухим, аналитическим языком описала «проблему биологической угрозы в пределах места проживания и метод её нейтрализации через демонстрацию потенциальных последствий». Гермиона, надо полагать, была в ужасе. Но Эмма знала - иногда логика должна говорить на языке, который понимают такие, как Дадли. На языке страха.

Она с нетерпением ждала возвращения в Хогвартс. Туда, где её враги были хотя бы достойны её интеллекта, а не просто грязные, тупые и наглые. Туда, где среди всех красок и хаоса были рыжие волосы, честный смех и чувство, которое, в отличие от приставаний Дадли, было тёплым, пугающим и желанным одновременно. Осталось всего несколько недель.