Приглашение в новый мир 2

Я проходил грязные улицы. И они должны были казаться мне родными. Но вид больных людей в отрепьях, измученных голодом детей и кричащих проповедников были знакомыми, но никак не родными.

В голову так и не приходило, что мне со всем этим делать, как я мог им помочь и к чему меня должно побудить безволие народа, если захват власти дела бы не решил. Я настойчиво думал, чтó именно хотел от меня Димитар и чтó я, по его мнению, должен был понять или сделать. Но я стоял посреди площади, пока мимо меня пробегали оравы детей и закидывались камнями, и ничего не понимал. Ветер уже гудел, предупреждая о приходе зимы, и я, укутавшись в плащ, провожал его злое дыхание взглядом.

Я потоптался на месте несколько озаль, чтобы с чувством выполненного долга развернуться и пройти тот же унылый путь обратно. Только теперь в холода и сырость, когда сама погода выворачивала изнанку городов.

И я уже подходил к воротам, как выбившись из общей картины, высвечивая золотыми нитями, развернулся гобелен с гербом, прикрыв серость стен красками. Родной дом передал мне приветствие взмахом просвечивающейся от изношенности ткани, за которым потянулся шорох листьев и удары каплей о голову.

Я ненадолго остановился. Чтобы рассмотреть насколько изменилось место, где проходило знакомство с жизнью и миром через ненависть кровного отца и страх матери. Я заставлял себя не вспоминать о родителях, но теперь ведь я стоял перед самой обителью и должен был прожить всё заново. «Умение преодолеть отвращение к злополучному месту и есть твой урок, Димитар?» — спрашивал я, пока дождь заставлял людей бегать от укрытия к укрытию, а прислугу в замке поспешно запирать ставни.

Передо мной восстало всё то же противостояние нищеты и богатства, в котором никогда не было счастья, а лишь борьба, и ею был пропитан каждый кусочек проклятой земли и каждый момент детских лет. «Что ты хочешь от меня, Димитар?» — спросил я ещё раз и поспешил в таверну, чтобы скрыться от усилившегося ливня.

Там не было тепло. Но зато сухо. И пахло едой так вкусно, что аромат почти перебивал запах пота пьянчуг. Я заплатил за обед и постарался найти укромное место подальше от нетрезвых крика и хохота.

Нужно переждать дождь, и я буду свободен, успокаивал я себя, пока пытались задираться те, кто принял меня за чужака.

— Ты кто такой? — мычал первый. 

— Что тут забыл, а? — икал второй.

Я не отвечал и смотрел в окно, чтобы первым проводить дождь. Дождь всё не проходил, зато в таверну вошла стража — без полного обмундирования, но с мечами. Я рефлекторно вжался в стену и приготовился спасаться бегством.

И только когда стражники сели за стол, разогнав пьяниц, меня откинуло на стул и в новую реальность. В которой мне не нужно было бежать. Только вот воспоминания маленького мальчика, что боялся отпустить руку матери, пробудились в действительности, несмотря на её обновление. Может, мир изменился, но мой страх напомнил, что перед прошлым не изменился я.

Тогда и зародилась одна мысль, всего один проклятый вопрос, от которого я не мог отмахнуться: что стало с теми надзирателями, которые убили мою мать?

А как я мог узнать ответ? Способ был. И, к сожалению, он был мне доступен.

Как только стража ушла, я заплатил несколько монет хозяину таверны, поделился сведениями — и он выложил: из одиннадцати моих тюремщиков выжил один. За дополнительную плату я узнал, что выживший стал придворным охранником и живет у стен замка.

— Наградили его за особые заслуги, — шептал тавернщик, довольно поглаживая усы.

Интересно, думал я, за то ли, что убил беззащитную женщину, или за то, что якобы убил меня, а может, ещё за какое выдающееся достижение?

Не хотел я возвращаться в место, ранящее воспоминаниями, однако пришлось.

«Я только гляну на него, скажу пару фраз», — обманывал я самого себя. О чём бы я там говорил? И кто бы стал слушать?

Меня тянуло что-то страшное, чувство, которое и нельзя называть, насколько оно скоро разжигает в воспоминаниях жажду. Жажду мщения такой силы, что, кажется, превратит чернила, которыми я пишу, в яд.

Я шел в полубреду и даже не понимал цели. В голове всё разбросалось и растянулось, и меня не посетило ни одно предупреждение об опасности и ни одно правило из завета наставников. Я не скажу, что в тот момент я был в ярости или разгадал возможность мести. Это потом мне было тяжело признать свои намерения, но тогда я не осмысливал ничего. Я просто перебирал ногами в грязи — она оцепила, утяжелила и всасывала вниз, точно дна под ней не было, — и видел в туманном туннеле блеск мечей и брызг крови. Я готов был поджечь все дома в округе, если бы не смог найти убийцу, насколько безобразное стремление поквитаться захватило мою сущность.

Только вот, как только я покинул таверну, за мной последовали двое мужчин, те, что задирались меньше всех, но стояли на ногах крепче. Я сошёл с центральной дороги, петлял по улицам и закоулкам. Думал, что «перехитрю» преследователей. Но, оказалось, хитрили меня.

Я приблизился к дому, в котором должен был жить нужный мне охранник — дорогу мне преградили уже другие стражники из таверны.

Я отступил, осознав оплошность. Неверное место я выбрал для вопросов. И теперь для присутствующих я представлялся не просто чужаком — а подозрительным чужаком.

— Зачем тебе нужен Рагнар?

Я не ответил им, но ответить пришлось себе, признаться в том, в чём бы я ни за что не признался ни Святославу, ни тем более наставникам.

Блеснули мечи — я выхватил свой. Безмолвно они ринулись на меня; я лишь успел встать в стойку, как мутная дымка заволокла взгляд. Энже — и она преобразовалась в тонкий высокий силуэт. Он отбил руками острые клинки и на счёт раз, два, три, четыре — и завершающий пять — свернул стражникам шеи.

Меня отшатнуло и прибило к стене. Вот теперь руки передали дрожь тела мечу.

— Чем ты их уже вывел? — Силуэт приобрел человеческие черты с абсолютно человеческим голосом и интонациями.

Я даже не мог спросить «что?» и тупым взглядом обводил разбросанные тела.

— Пойдем, ты мне теперь жизнью обязан, — он схватил меня за плечо.

И тот же туман моего сознания превратился в туман физический, осязаемый и пахнущий электричеством. Звездное небо сомкнулось со всех сторон — и я оказался в замкнутом пространстве. В комнате с голыми холодными стенами — лишь два стула в ней и высокие напольные канделябры кругом них, точно к допросу комнату и готовили.

Я всё ещё ничего не мог сказать, но зато мог разглядеть мистического персонажа — им оказался бледный мужчина с высоким лбом, очерченными линиями, впалыми щеками на продолговатом лице; чёрные волосы его спадали ниже плеч; синие, просто огромные, глубоко посаженные глаза смотрели холодно, будто сквозь; высокие брови придавали лицу высокомерное выражение, как и сомкнутые тонкие губы.

Он пихнул меня на стул.

— Что произошло? — начал он допрос, выкатив и так большие глаза. 

— Что произошло? — только и могло вырваться у меня. В какой-то момент я даже не рассчитывал на ответ: такое волшебство могло явиться только во сне. А если ещё и пуститься в предположения, кто мог его сотворить...

— Я тебя спас, — надавил он недовольным тоном и взглядом.

— Как ты это сделал? Тебя не было. И меня... и звёзд... Ты же прямо передо мной объявился, а потом...— Я принялся крутить и размахивать руками, едва сам успевая следить за рваными жестами.

— Вацлав.

— Ты меня знаешь? — Удивление достигло лимита.

— Да, знаю, и благодаря этому ты ещё жив. — И в голосе, и во взгляде один холод, точно он и не рад моему выживанию.

— Ты следил за мной? Зачем? Кто ты такой? 

— У меня для тебя есть предложение. 

Я не смог уже добавить вопросов и просто слушал с открытым ртом.

— Ты заметил, как твои наставники загоняют себя в безрезультатной борьбе? — начал он с того, о чём я бы подумал в последнюю очередь.

— Ты и их знаешь? — Да, лимит был достигнут, и теперь всякое удивление хлестало за пределы.

— Ответь, Вацлав, ты задумывался хоть раз, на что волхвы тратят жизни? — не отступал он. Он сказал «волхвы» с особым акцентом, с «ы» чуть похожей на «э». Я тогда удивился произношению, ведь вся остальная речь была идеальной, но волновало его произношение меня не так, как сама ситуация, так что значения я ему не придал. А уже спустя пару дней я понял, почему мой спаситель-похититель назвал так вражеский вид: «волхвы» в языке гуанимов созвучно с «волхвы» из языка родины Свята. Кто знает, не перекочевало ли случайно значение слова в человеческую речь?

— Объясни, кто ты такой, как тебе всё известно? — Мой голос срывался на крик, или, скорее, на визг. Ведь я уже знал, кто он такой.

— Винсэ. Тот, кто предлагает изменить тебе незыблемый порядок, — вздохнул он, всем видом показывая, как не рад моей настырности.

— Хорошо, Винсэ, я дам тебе ответы на твои вопросы, если ты потом дашь свои на мои. — Я неуверенно принял его требования, ещё неувереннее предъявив свои.

— Да будет так, — сложил он руки то ли в жесте примирения, то ли в молитвенном облегчении.

— Как ты предлагаешь это поменять и зачем тебе это? 

— Мы договорились, мои объяснения — после твоих.

— Но мне нужно знать, чтобы понимать, как отвечать.

— Просто представь, что болтаешь со Святославом, говори честно и открыто. Тебе не надоело? — Его тон становился всё напористее.

— Надоело, но что ты можешь предложить? — На фоне всеобщего уровня удивления его слова всё равно заставили меня отдёрнуться.

— Как ты думаешь, те, кого вы называете душегубами, как причастны ко всему? — Вопрос за вопросом эта персона доводила меня до исступления.

— Мне сказали, они держат Равновесие. Или же думают, что могут управлять им, — отвечал я как во сне, сдавшись всему удивлению и замешательству, признав правила, которым мой реальный мир не соответствовал.

— Второе, пожалуй, точнее. Знаешь, Вацлав, а ведь и самим «душегубам» их род деятельности вредит, а они даже не могут принять очевидное.

Тогда я получил подтверждение: передо мной стоял гуаним. Существо, которое я не мог и представить, что встречу. Существо, что выжидало, выслеживало — спасло. Существо, которое я должен был ненавидеть и бояться настолько, что не усидел бы на стуле. Но что-то удержало меня.

— Так что мое предложение в том, чтобы ты стал одним из нас.

Ноги сами подбросили меня со стула. Сердце сжалось так сильно, что кровь ушла из конечностей. И забыло биться.

— Насколько ты в здравом уме?!

— Тебе нравится то, что сейчас происходит в этом жалком мире? — продолжал он добивать непонятными вопросами, выпрямившись и возвысившись надо мной.

— Нет! — Я злился, потому что не понимал, потому что не мог принять предложение и знал, к чему весь зловещий разговор ведет.

— Тогда ты готов его изменить? — В отличие от моего голос Винсэ не слетал на высокие ноты.

— Каким образом? Как, став тем, против кого нужно бороться, я смогу на что-то повлиять? — От возмущения и потрясения я едва не брызгал слюной.

— Есть шанс, Вацлав, — уравновешивал он своим спокойствием. 

— А план? — истерика почти сразу сменилась растерянностью.

— А плана нет. Но ты должен будешь ухватиться за любую возможность.

Я чуть не взвизгнул от возмущения:

— То еcть ты предлагаешь мне ввязаться в авантюру и стать тем, кого я презираю за просто так? За возможность?

— Да, есть шанс, как я и говорил. Тебе только нужно будет сохранить в себе стремление изменить этот мир к лучшему. А я наконец-то уйду на упокой. — Винсэ окончательно прибил меня своим признанием.

— Ты ещё и оставить меня потом собираешься? — скривился я, уже не зная, как показать десятую степень удивления.

— Чем раньше, тем лучше. Но обучить я тебя обучу, самому основному, — наклон головы увёл его глаза от моих.

— Ты ненормальный! Это не сработает! — Я с позорной несдержанностью взмахнул руками и выкинул их вперёд.

— А что сработает? — Он медленно перевёл на меня взгляд. Темный взгляд, в котором синева глаз казалась затягивающим беспросветным океаном. Он утонул в нем сам, а теперь стремился затянуть и меня.

— Я не... Не знаю, я... — Я не выдержал этой темени и отвернулся.

— То, что уже есть, не работает. Вацлав, волхвы на то и волхвы, что готовы пожертвовать своими жизнями во благо мира, точнее, они постоянно мрут, и ничего не меняется, и некоторые даже это понимают. А тут тебе выпадает возможность изменить всё это, помочь всем трем видам, а тебе жаль своей жизни? — Он перешел на вкрадчивый хриплый шепот, от которого сердце то рвалось из грудной клетки, то зажимало себя между рёбер.

— Твоя идея настолько бредовая, что никакого шанса нет, — слабо, совсем слабо противопоставил я.

— А может, стоит попробовать? Может, не получится, но лучше ли умереть бессмысленной старческой смертью? Тебе это нужно?

— Нет, но я не хочу становиться душегубом, — признание застряло в дыхании.

— Будь истинным волхвом, пожертвуй собой. — От его призыва мои глаза по ощущениям стали такими же большими, как у него.

— Я не волхв. Я шел мстить, — вырвалась правда, открыв перед собой и гуанимом истинное намерение.

— И этим ты лучше волхва. 

Меня не прекращали поражать его умозаключения, но я уже не мог реагировать бурно, а лишь пробормотал:

— Нет, месть — это плохо.

— Вацлав, такие понятия и правила существуют только для волхвов. А у тебя есть свобода выбора. Так что выбирай, — он встал и подошел ко мне, разведя руками.

— Я... Я не знаю, — меня потянуло за шагом назад.

— У человека нет сил всё изменить, у волхва тоже, а у тебя будут, — ещё на шаг ближе, задавливая своей аурой, волей, влиянием.

— С чего ты так уверен? — Я хотел отступить ещё, но уперся в стул.

— Я хорошо тебя знаю, — ухмылка сложила слова в звучание насмешки.

— Звучит пугающе, — сглотнул я и там же сел.

— Пусть так, но, уверяю, тебе нужно только хранить это стремление помочь миру.

— И тогда что? Волшебство случится?

— Случатся перемены, Вацлав. А это уже хоть что-то. Это уже не застой. Это уже надежда. Уже правила игры меняются и появляются возможности.

— Мне нужно подумать, — ответил я, лишь бы скорее сбежать. 

— Думай.

И он сел напротив.

— Я имею в виду, верни меня назад, и мне нужно время. — Я попытался придать голосу суровости, и это почти получилось.

— Я дал тебе время, думай и решай здесь, пока не лишил весь мир возможности на исцеление глупыми выходками — так, как сегодня.

— Я не могу так быстро.

— У тебя есть целых три минуты, — объявил он измерение, которое было уже известно мне из других миров, указав на какое-то странное приспособление, которое я знаю теперь как наручные часы.

— Почему три? — От вздорности заявления я дернул рукой так, что задел канделябр. 

Тот покачался, но не упал.

— Потому что я так решил, а мое терпение кончается от твоей слабохарактерности, — ещё и добавил такой презрительный взгляд, хоть утони в нём от стыда.

— Почему это слабохарактерности?! Я просто стараюсь все обдумать...— вскочил я на ноги, на что потратил всю свою смелость.

— Ты трус, — медленно встал он в противовес мне.

— Ты ведь специально меня дразнишь, — цедил я свое дыхание через раздувшиеся ноздри.

— Да, но это работает, ведь так? —  ещё одна усмешка.

Работало, правда, работало. Под таким нажимом и обвинениями закипал не только гнев, но и чувство вины. Я считал себя обязанным.

— Хорошо, — ответил я, пользуясь моментом глупости и слабости.

— Так быстро? — поддразнил он, словно теперь я должен был убедить его.

— Если я буду думать, то передумаю и не решусь. — И я убеждал.

— Прекрасно, Вацлав, я рад, что выбрал тебя. А теперь пойдем, — потёр он руки, словно сбрасывая с них пыль.

— Уже?

— Да-да, мир готов к переменам, а ты готов к решениям, — голова его качнулась в торопливом недовольстве.

— Оно ведь неверно? — Я приостановился, заглядывая через плечо в его бесстрастное лицо.

— Вацлав, таких понятий, как верно и неверно, нет. Есть только мир и ты.

— Ты меня путаешь.

— Когда-то поймешь, — и он перенес меня в ту самую комнату — к Алтарю Посвящения.

Вокруг ничего — одно лишь углубление в каменном полу, похожее на совсем маленький пруд, и голые стены в виде сплетенных с минералами камней в скале, и от одной скудности обстановки, которая отнюдь не мешала выразить полноту стремления, накрыла тяжесть, удержавшая шаг. Гудело. Мáрэли — вязкая жидкость в этом углублении завибрировала от присутствия гуанима. Винсэ не медлил, он тут же расстегнул рукав — и она всколыхнулась. Пробудилась.

Не дали времени соскрести языком оставшуюся во рту влагу, даже на то, чтобы сглотнуть, не было и доли секунды — руки затряслись в ритме той жидкости. Марэли поплелась к ладони гуанима, словно в брачном танце, извиваясь, как змея, она ликовала, праздновала, а Винсэ хмурился, ведь знал, что каждый энже утраивает мои сомнения. Он молчал, а Марэли пела. Щупальца её скользнули по его руке: игра нежных касаний, растянутая словно прелюдия — она просочилась ему в вену. Губы его побелели от боли.

Меня больше не спрашивали, не говорили со мной, ни одним звуком или жестом не предупредили. А вся эта субстанция уже окружила. Сначала я рефлекторно оттолкнул её — она подалась за мной с ещё большим рвением. Преградила путь. Сомкнулась на коже. Дикий страх выбил моё сознание. До заикания. И пробилась сквозь поры. Я не успел выразить ни криком, ни плачем силу разъедающей боли, такой, будто кожу, мышцы и кости отделяли друг от друга, чтобы выплавить между ними свои элементы, — волна накрыла с головой. И больше я ничего не помню.

Сейчас, как Отец, проведший посвящение, мне ведома причина забвения: психика стремится стереть травмирующий момент: нечеловеческую боль — как физическую, когда душащая жидкость просачивается в глаза, лёгкие, каждую клетку и встраивается туда, сначала расширяя, потом заполняя и паразитируя своим ядом; так и психическую, когда в энже отдаешь свою старую жизнь, мечты, мысли в обмен на неизвестность и борьбу.

Когда же я очнулся, надо мной стоял Винсэ. 

— Всё позади.

Кислотный ком в горле не дал мне ответить. Что я сотворил с собой? Возможно ли то? Как мне отозвать свершённое? Я не был в состоянии прочувствовать и доли нахлынувшего — а потому только застыл.

К телу гуанима привыкать долго не пришлось. Непривычная сухость во рту, чувство скрученности внутренностей, избыток энергии в мышцах, более острые реакции и восприятие — но на первый взгляд я особых изменений не заметил. Со временем отметил практически безграничную физическую выносливость — она кончалась тем активнее, чем активнее был я, и пополнять её запасы нужно было известным способом — чьим-то сердцем. И новую систему сна — трёхдневного, запаса которого могло хватить на две недели. Несомненно, совершенство здоровья. Вот общие изменения, какие я мог бы назвать.

И, конечно, нити в голове. Не то чтобы когда-то в моей голове оказывалось переплетение нитей, но иными словами ощущение описать невозможно. Нити, и всё на том. Всегда тихо звенящие — приятно звенящие — нити. Усилием воли представь, как тянешь одну из них — она завибрирует. Передай мысль — донесет стук, за позволением слова и образы. С ними уже тогда чувствовал неотъемлемое присутствие других — в моем духе, и себя — в их. Будто бы вплелся в систему целого единой частичкой. Хоть и пока наливались, уплотнялись и отвечали они лишь на Винсэ.

— Что теперь скажут Димитар и Хал... — начал сокрушаться я, проглотив тот твёрдый ком. И чуть не удавился.

— Тебя это не должно волновать. Важно то, что скажу я, — прервал Винсэ. 

Пусть и его голос был лишён резкости.

— Что ты себе...— и я не смог закончить: и правда — важнее всех слов, реакций, присутствий мне стало одно — его. — Но почему?

Он присел рядом, плечом к плечу: 

— Я тоже это чувствую.

— Чувствуешь что? —  Я не мог признать того — от неловкости. И чувства вины. Перед собой, Святом, наставниками. А всё же — я жался к Винсэ, хотя бы ментально. И тесное присутствие то значило — безопасность.

— Ты знаешь что. — Уголок его рта поднялся, отчего глаз чуть сузился, собрав под собой морщинки.

— Ты обещал мне отвечать на вопросы, — протестного духа моего хватило только на то, чтобы отодвинуться. А, может, и то движение было мысленным.

— Вацлав, я ответил. Ты понимаешь, о чём я, и для этого не нужны слова. У М'ир'эрихи есть инстинкт, для меня он проявляется как отцовство, — объяснился Винсэ, и мое лицо вобрало расслабление.

— С моим отцом так не было, — подметил я.

— У людей его нет, — в голосе его, казалось, я расслышал строгое презрение.

Я молчал и нервно переминал пальцы, мысленно одёргивая себя от того, чтобы перебраться к запястьям.

— И что теперь? — мой короткий взгляд потянулся к Винсэ. 

— Теперь моя обязанность тебя учить, заботиться и защищать. А твоя — слушаться и сидеть рядом как цыплёнок. — Щёки его налились, сдерживая смешок.

— Как цыплёнок? — Я пытался сопоставить образ Винсэ, меня, тридцатилетнего по человеческому счету, и цыплёнка. Почти забавно, если бы не абсурд ситуации.

— Я не мог не сказать этого. — Его улыбка показалась такой тёплой. — Пойдем. — Он поднялся и отряхнулся.

— Куда? Я совсем не оправился.

— Тебе это и не нужно. Чем скорее займемся делом, тем меньше времени тебе останется на самобичевание. — Винсэ протянул мне руку.

Замешательство не рассеялось. Но мне хватило ума признать его правоту: дай мне минуту — и я возненавижу себя. Отец знал это и делал все, чтобы оградить от неотвратимости.

С того дня началась моя подготовка к неизвестному, чуждому, но многообещающему. Когда Винсэ радовался моим успехам, будь это изучение языка или боевые тренировки, я наполнялся радостью сам и чувствовал, что делаю всё правильно. Когда же он злился, я застревал на мыслях об извинениях перед всем миром.

Спустя недолгое время после посвящения Винсэ предъявил мне претензии:

— Почему ты меня Отцом не называешь?

— Ты же мне не отец, — смущённо промямлил я.

— Самый настоящий. Причём кровный, — указал он на свои вены. 

— Л-ладно тогда.

Моя уступка принесла ему чистое удовольствие, так что он даже разрешил мне — под его, разумеется, присмотром — посетить другие миры. Эти путешествия не просто отвлекали, а восторгали: я видел не только разные страны и культуры, но поражался иному направлению развития технологий и науки. Хотя стоит заметить: для меня, мало чего видавшего, различия казались кардинальными — со временем же пелена спала и открыла за внешним разнообразием одну суть.

Винсэ мой интерес поощрял и укреплял — дополнительными уроками, новыми учителями из всех изученных миров. Он забивал мне голову знаниями, не оставляя в ней места для собственных мыслей. Делал всё, лишь бы я не возвращался к себе.