Приглашение в новый мир

В рекордные сроки, всего за полтора месяца, всеобщими усилиями тысяч рук и умов, под благословение солнечной погоды выстроили стену. И от радости, что всё прошло глаже некуда, Александра, сделав два разреза между мирами, прошла по безопасным землям и вышла прямо к дверям усадьбы Вацлава. Вокруг неё не было защитного купола, не пускающего ни меч, ни волхвов, так что Алекс могла спокойно подойти к самой изгороди.

Там её встретили стражники, послали за управляющим — тот, важно оглядев Александру, причмокнул и пустил. Дальше оставил её, не беспокоясь о том, что при ней был меч, — то ли не хотел вызвать гнева хозяина, то ли ему и в голову не пришло предположение, что меч мог быть от волхва.

Александра уверенным шагом проходила комнату за комнатой, встречала одну прислугу — и та ей удивленно кивала и быстро удалялась — пока не наткнулась в зале семейных собраний на Олега.

Гуаним втянул губы и разогнул обычно ссутуленную спину. От неожиданности он и забыл привстать в приветствии.

— Где все? — Александра огляделась по сторонам.

— По точкам схождения сторожами, — ответил он и сам пожалел: зачем же выкладывать всё?

— Интересно, — протянула она, пытаясь восстановить в памяти все детали размещения тех самых защитных куполов: по мирам параллельно резиденциям и другим важным объектам, — что и называли точками схождения. — А чем ты занимаешься? — спросила она, углядев, как Олег, перемазав руки в чернила, раскладывает листы и фотографии.

Он оторопел от легкости, с какой Алекс предстала в их доме и ещё так без стеснения расспрашивала обо всем, о чём хотела — с такой уверенностью он потягаться не мог.

— Я, — неловко замялся он и натянул рукава на ладони, — веду газету. 

— Какую же? — орденовка присмотрелась к бумагам.

— Это для гуанимов. — Он прикрыл руками заметки, прижав их к себе. — Пишу статью про наследственность видов.

— Газета? У вас?

— А ты как думала? — с энтузиазмом начал он и тут же, прикрыв по непонятной Алекс причине висок со шрамом, осекся: — Новости, творчество, события — всё как у людей, только в меньшем объеме, так как нас меньше, — пояснял он уже тише.

В мире Святослава тоже была еженедельная газета. Всего одна, с колонками почти из всех сфер. Она даже названия не имела.

Типография печатала её в совсем малом количестве — с десяток. Одну оставляли в ней самой, другие расходились по городкам, в места управления, по библиотекам, в Орден и его филиалы.

— Дашь почитать? — Александра сразу протянула руку.

Олег настороженно поморщился и только «э» промычал в ответ.

— Я ещё не закончил, видишь? — показал он в виде доказательств одни лишь почерканные листки.

— Тогда позже?

Олег вынужденно мотнул головой, косо глядя на Алекс. 

— Отец дома? — гостья заозиралась по сторонам.

— А зачем он тебе? — взгляд его скользнул к мечу на поясе гостьи.

— Точно не за этим. — Она со смешком развела руками. 

— Он сейчас с Обществом.

— А когда будет?

— Может, через арцель. 

— Я подожду.

Олег не мог ничего сказать против, и Алекс пользовалась своим нахальством как могла. А когда появился Вацлав, вокруг неё уже сидели все Дети и увлеченно вели беседу — он торопливо прижал палец ко рту, приказывая не прерываться.

Александра уже объяснила значение веревочной сети для своего общества: рассказала, как отвлекают Зверя ложными отрядами при переправе, сразу же выходят на зачистку после Дня Жнеца, и расширяются при каждой крохотной возможности — всё же на той веревке ты выше, есть преимущество быть немного подальше от хищника, лучше атаковать, проще скрыться, даже не воину — есть шанс выжить, не то, что на земле, где раздавят до того, как заметишь признаки опасности. Она показывала им свое доверие — за ним полагалось рассчитывать на ответное.

— Нас с Каримом и некоторыми товарищами с самого малку водили в Родоначальный мир. — Александра неосознанно жалась к теплу Афи и уже не заметила, как держала её за руку. — Сначала мама, потом отец, а как повзрослели, уже сами ходили в перерывах между охотой.

— Когда же случилась первая охота? — Феликс не преминул с вопросом начеркать эскиз в блокнот.

— Феликс, не веди туда, — Олег хотел упомянуть об отсутствии необходимости делиться, но Александра показала благодарным взглядом, что не против продолжить — пусть слова и пробудят боль.

— Пять лет назад, — как можно будничнее ответила она, но Афи могла почувствовать мимолетное сокращение мышц ладони. — Обычно в охоту вступают с восемнадцати, но, так как приманка — это одна из безопаснейших ролей, я могла пойти раньше: чем мельче, тем проворнее — идеально для такой роли. Хотя с того времени я так и не выросла. — Александра зарядила всех улыбкой — гуанимы уже не боялись задавать вопросы.

— И что на ней произошло? — Ян пихнул локтем Эрнеста, чтоб тот перестал пялиться на пояс гостьи.

— На ней?.. 

— На первой охоте, — поспешно добавил тот и передал что-то мысленно Эрнесту, после чего тот окончательно переключился с меча на лицо Александры.

— Хорошего ничего точно, — отшучивалась Алекс. Щёки её покраснели, она тут же убрала мокрую ладонь из руки Афи и вытерла её о бедро.

— Страшно было? — от Афи уже пришло заблоговременное сочувствие.

— Не то слово, — добавила орденовка как можно веселее. — В самом деле, хоть он и первый. — А здесь не удалось удержать улыбку — уголки губ опустились вниз, она оборвалась и попыталась начать с другого: — Честно, не самое худшее, что могло быть, — промямлила она, опустила голову и попыталась перевести дыхание: то жаром ударило в лицо и тремором в руки.

Александра описала всё в пару фраз, всеми силами сдерживая травмирующий натиск, и всё же тот имел настолько сильное влияние, что она почти сгорбилась и обняла руками живот.

Первый раз было страшно. На то он и первый. Но тогда никто не погиб. Старшие орденовцы забирали всё управление на себя, а Александра точно слушала указания, и даже тогда, когда при виде Зверя ноги её подкосились, и она не смогла запрыгнуть на дерево, помог отец: затолкнул её наверх, дал отряду приказ стрелять и также быстро приказ сжечь зверину.

Первый раз выхода со всем её выпуском был страшнее. Тогда Александра не могла полагаться на опыт старших — в целом старших не так много осталось в живых, но она уже имела какой-никакой опыт в бою, а потому ей приходилось самой следить за сохранностью своих растерянных товарищей. Хоть и те скрылись за деревьями, хоть и гончие ослабили Зверя, как могли, пара ребят из её выпуска таки от страха забыли выстрелить. Отец снова помог: вышел сам на сам со Зверем.

Первый раз потеря того, с кем она выросла, была самой страшной. Ту экспедицию можно назвать одной из сложнейших: строили канал на открытой местности. Да, подстраховывали деревья рядом, и два меча могли бы увести рабочих с поля боя. В итоге так и вышло: когда напал Зверь, Алекс получила приказ увести всех и сразу. И пока рабочие, бросив инструменты, бежали к ней, их защищал отряд из старших орденовцев. Младшие же, включая выпуск Александры, защищали саму Александру и отходные пути. Но второй Зверь замкнул ловушку. Карим выступил вперед, с ним и Инга — подруга, с которой они в подростковом возрасте нередко убегали в Родоначальный мир строить свои порядки, чудить и расходиться бунтом. Но Зверь держался, невзирая на снаряды — ко всему те были не такими бронебойными, как теперь, — и просто-напросто раздавил Ингу, забрызгав её мозгом и кровью лица близстоящих товарищей. Младшие повернулись в её сторону, кто выпустил оружие, кто заглушил всех криком, тогда Святослав остался против одного Зверя, а старший отряд рванул на второго. Там и добили. Но третий Зверь выскочил из-за деревьев. Травмировал пару дозорных и что самое непоправимое — откусил голову дедушке Карима. Рабочие скрылись в разрезе. Карим выхватил у Александры меч, бросился на Зверя и очень скоро перерезал ему глотку. Алекс едва сумела оттащить обессиленного товарища от трупа и впихнула в разрез, боясь, что где-то притаился четвёртый Зверь. Но уже вечером на разведке Зверей не обнаружили, собрали трупы и продолжили строительство. Карим получил выражение сочувствия от товарищей и повышение в звании. Только с тем он ударился в науку и инженерию и больше не рвался на охоту.

Дети обратили взгляды к Отцу, чтоб тот скорее сменил тему и исправил последствия наплыва тяжких воспоминаний и мыслей — тяжких как для Алекс, так и для них.

— Я рад тебя видеть, Александра. — Вацлав сделал вид, что только пришел.

— И я тебя, — привстала гостья в приветствии. 

— Продолжайте, я мешать не буду.

— Не стоит, — пресекла Алекс. — Я заговорилась.

Вацлав понимающе наклонил голову, и Афи, не выдержав тягостной тишины, вызвалась перевести беседу в другое русло.

— Пап, а это правда, что тебя отец Александры пытался накормить едой? — В предвкушении истории она замерла, восторженно вдохнув через рот.

Воспоминания выдавили смешок.

— Свят и это рассказал? — переспросил Вацлав, на что Алекс кивнула. — Тогда мне изложить подробности? — завлекающе предложил он и пристроился на ковре под боком гостьи.

Все тут же оживились.

— Вот никак Святослав не мог смириться с тем, что нет другого способа питания... — начал Вацлав, но тут поднял осторожный взгляд на Александру. — Тебе не тяжело это слышать, Алекс?

— Алекс? Мне нравится, как ты её назвал, Папа. — Со всплеском детского восторга Афи захлопала в ладоши.

— Всё хорошо, Вацлав, меня это не беспокоит, — Александра ответила мирной улыбкой.

Принятия было достаточно, чтобы начать рассказ.

— Случилось это до того, как меня уличили в общении со Святом, — начал Вацлав и прокашлялся. — С порога Отцовского замка — где не было защитного купола от волхвов — Свят протянул мне руку, а в руке этой блестело сочное яблоко. «Лучшее выбрал для тебя», — облизнулся он. Я сначала не отреагировал ничем, кроме гримасы смущения и непонимания. Попросту говоря, я думал, что он сбрендил, и всем видом старался это показать. Но Святослав не отступал, уговаривая меня просто укусить, даже не жевать и не глотать, а просто укусить. Всё ему простым казалось. Так я и взял у него это яблоко, повертел, посмотрел с отвращением, так что даже желудок залился кислотой от дурного предчувствия. И укусил.

Все замерли в ожидании продолжения, вытянувшись ближе к рассказчику. А Вацлав намеренно помедлил, растягивая интригу, прежде чем продолжить:

— У меня тут же свело челюсти, но я настойчиво прожевал его. И даже смог глотнуть без рвотных позывов. Радуясь тому, как легко прошел кусочек яблока, я решил добить его целым. И поначалу Святослав замер в предчувствии радостного открытия и уже хотел раскрыть рот, чтобы воскликнуть «Спасены!» не меньше этого, — как меня стошнило прямо ему на сапоги. Тем не менее он и дальше уговаривал меня попробовать, предлагая то чесночный хлеб, то узвар, но я упрямо отказывался, не в состоянии подавить и предыдущие приступы рвоты. И разочарование Святослава с его печальной рожицей это была одна история. Другая, пострашнее, ждала меня, когда Прозерпина заметила мое тошное состояние. Она сразу поняла, что к чему — не знаю как, может, такие случаи были и до меня — но выговор я получил от неё в виде возмущений и криков длиною в ночь. Потом, правда, успокоилась и старалась уже утешить меня, боясь, что я совсем не могу привыкнуть к своей сущности, а потому, наверное, ужасно мучусь.

— Но ведь так и было, — прервала Александра.

— Что было, Алекс? — Вацлав озадаченно приоткрыл рот.

— Мучился, — непосредственно ответила она. Одним точным словом, смысл которого ускользнул даже от Вацлава. Но её «мучился» раскрывало историю, намекало, каковы истинные были суждения и на чём те базировались и, более того, отображало его состояние и сейчас.

Вацлав не смог отвести от неё взгляда, не решаясь спросить, Святослав ли ей об этом сказал, или она сама себе решила. Он видел в её глазах понимание, и этого хватало.

— Ты примешь приглашение пойти со мной в другой мир? — спросил он через полминуты тишины, которая для других уже стала неловкой.

— Для начала в Родоначальный, мне так будет привычнее. 

— Как пожелаешь.

Дети многозначительно переглянулись, как один стянули губы в полоску, чтобы скрыть озорные улыбки.

От внимания Вацлава то не ускользнуло.

— Почему вы ещё не на занятиях? — так же каверзно заулыбался он. — Мне снова выслушивать от учителей, как вы отстаёте?

Дети тут же поклонились — с их лиц не сошли шаловливые выражения — и испарились.

— Тогда завтра к пяти вечера я буду у тебя. — Вацлав поднялся и подал руку Алекс. — Вероятнее всего, заглянем в театр.

— У меня выходной только через неделю, это ведь не вылазка, не задание, чтоб меня освободили от работы.

— Можно перепроситься?

— Я постараюсь найти замену, — она задумчиво потёрла нижнюю губу.

— Тогда завтра к пяти вечера — у тебя, — повторил он мягко, и Алекс вынуждена была согласно кивнуть.

Привычный жест — и Александру перенесли во двор, к тренировочной площадке, где, прежде чем мир обрел четкие лини, к прибывшим вплотную приблизился Богдан с косынкой, повязанной на глаза.

— Поймал, — орденовец-вода схватил Вацлава за руку и тут же снял повязку.

Товарищи Александры замерли, игра застыла, как и застыл вода, который только через три секунды отдернул руку.

— Простите, что потревожил, — вежливо откланялся гуаним и, обведя изучающим взглядом выжидающую толпу, глазами спросил у Алекс: «Всё будет в порядке?»

Александра кивнула — Вацлав исчез.

Игра не спешила возобновляться, орденовцы всё так же рассматривали Алекс, даже не перешептываясь.

— Кхм, ну что, блудный товарищ, обольстила, а? — дразнил Богдан, но от его поддразниваний не слышалось привычного смеха.

— Да иди ты. — Александра ударила товарища по плечу и выдвинулась вперед.

— Ну не дуйся, — успел он перехватить её за пояс.

— Если бы я каждый раз дулась, когда ты чушь несешь, то что б со мной стало? — она медленно выпуталась и снова попыталась выйти из круга играющих.

Но вода не пустил, ещё раз выпрыгнув перед ней, и передал повязку.

— Будешь водить, раз последняя пришла.

— Богдан, мне... — Алекс отпихнула руку товарища.

— Нет, — возразил он так серьезно, что она тревожно оглянулась, — нам так редко выпадает время подурачиться, — вложил он ей в ладонь косынку. — Ты вот у гуанимов уже была, а для нас времени не найдешь, а? — добавил он с легким уколом, но так вкрадчиво, под молчание других, что Александра без пререканий повернулась спиной к Богдану, позволив опустить себе повязку на глаза.

На Алекс нахлынуло непривычное чувство: от движений за спиной шли мурашки, кровь ускорила течение, и, когда Богдан начал раскручивать её, должны были раздаться слова — но Алекс слышала только удары сердца, что становились гулкими, глубокими и почти болезненными.

Она раскрутилась так, что, казалось, отпусти Богдан руки, упала бы под поглощающую тягучую тишину. Но Богдан не отпускал, а спустя мгновение, когда молчание забралось Александре страхом под позвоночник и дернула за нервы, послышалось:

— Как зовут?

Алекс с нервным смешком вернула себе спокойствие, с шумом и хлопками вернулось чувство безопасности, и поглотилась игрой.

— Я не замечаю Мишель и Венесуэлы, — подметила она, как запятнала следующего воду.

— Ты с нами бы побыла, а то бежит к подружкам, — передал Владимир, усевшись под дубом и прижав к груди орденского сторожа — рыжего котенка по имени Домовёнок. И Алекс дала животному приветствие похлопыванием: куда там, котёнок из того рода, который медведок вывел из земли, что урожайность повысило — такому особые почести. А ещё тот ладил с орденским ежом, что ел слизней и даже мышей. Выдающаяся команда.

За Владимиром под осинами сидели и другие её товарищи, разыгрывали партию в шахматы. Степан только смотрел, пока нашивал очередную латку на рукаве формы. Кивнули ей и продолжили игру. 

— Так кто-то их видел?

— Венесуэле плохо, Мишель ей колыбельные поёт.

— Чего сразу не сказали? — Алекс хлопнула о ствол ладонью и направилась к зданию Ордена.

Вошла в комнату к подруге и не узнала места.

Вместо света и чистоты, что раньше не давали и пылинке лечь не тем боком, — мрак и бардак: на спинке стула комком висела одежда, к подоконнику прилип огарок свечи, на полу смешались обувь и подушки, перевернутая лампада пристроилась почему-то в углу. На тумбе остался недоеденный обед: куриная котлета и гречка. Мясо Вене и так редко ела, с большой неохотой, а с появлением болезни могла лишь отщипнуть для виду, и то по приказу Полины или отца.

Александра тихонько принялась за уборку.

— Нет, я сам-ма, — хрипло пресекла Венесуэла с легким заиканием. 

— Я помогу, Вене.

— Саша, не надо, — прошептала Мишель с прерывающим жестом.

— Я сам-ма потом... Всё сде... Сделаю, дол... Должна же я ч-что-то делать. М-Мишель, иг-грай, пожалуйста. — Со всей настойчивостью она старалась привести хотя бы речь в порядок и каждый раз морщилась, когда слова отскакивали грубо, отрывисто, а то и вовсе не хотели находиться.

Алекс тихо присела подле подруг. Мишель перебрала струны бандуры, вызвав нисходящий разлив мелодии. Венесуэла откликнулась едва видимым движением плеч, и Александра приняла призыв погладить её по спине.

— Легче? Или не трогать?

— Легче, — едва дыхнула Вене.

— Вчера же всё в порядке было, — вздохнула Алекс. 

— Было...

И вместе с «было» потухла музыка.

— Я так дав... Давно н-не собирала трав. — Вене нарушила минутную тишину. — Так давно, ч-что забыла, к-как пах... нет лес.

— Хочешь, я отведу тебя в Родоначальный мир, там и соберем? — Александра, ощутив реакцию больной подруги, поспешила приложить к её лбу холодную ладонь.

Венесуэла скривилась, но Мишель не заметила несогласия и бодро затараторила:

— Точно, на побывку. Пора воздухом подышать, отоспаться, подумать о чём-то, кроме охоты, помечтать о прекрасном далеком. Представь, будем ходить по свету: я на бандуре играть, Александра петь, ты в колокольчики звенеть.

— Т-только не коло... колокольчики, — заныла Вене, представив грохот маленьких настырных инструментов пытки.

— С ребятами всеми войдем в какой-нибудь именитый салон, в пузеля поиграем, игристого вина попробуем, — продолжала Мишель, тихо посмеиваясь.

— Будто ты не пробовала, — подловила Алекс.

Сейчас Мишель ещё больше рассмеялась. В тот же вечер, два года назад, когда один из посланников в Родоначальный с вылазки принес коробку бутылок с вином, плакала. Сначала, конечно, смеялась, как и почти вся группа, а как прознал Святослав, стало сразу не до смеха. Всех посадил по очереди в холодную, на три дня, потом лишил выходных на три месяца и пригрозил увольнением, если ещё раз подобный инцидент повторится. Посланника же с позором лишили должности орденовца, в придачу посадили на неделю. Год ещё после того Святослав вспоминал всем, подковыривал и проводил лекции, чем чревато их легкомыслие и недальновидность для них, в частности, и для всего мира.

— Так это я, а Вене-то нельзя было.

— И сейчас нельзя, — посмеивалась Александра оправданиям подруги. 

— Я тут стараюсь Вене поддержать, а ты! — причмокивание Мишель защемило в ушах бедной больной.

— Как же так поддержишь?

— Чёрт с тобой! — Мишель махнула рукой. — Пойдем в театр — очень культурно — настоящими аристократами притворимся.

— Кстати, о театре, — в фразу Александры вмешалась неловкая пауза, — мне там назначена встреча.

— Опять твои революционеры-интеллигенты? — перекривила она.

— Сказала та, кто к ним по делам... — многозначительно помолчала Алекс, тут же добавив эвфемизм от почти ошалевшего выражения лица шутницы-подруги: — Деликатным бегала.

— Попрошу сердешно не поганить память о нашей давней, — поставила она акцент на последнем слове, — светлой дружбе, — причмокнула, поддерживая шуточный настрой.

— Ох дружелюбная ты наша, — фраза вызвала мелодичный смех — был бы почти взрывным, если бы не сложили в мягкую форму, чтобы не ранить Вене — и даже она приоткрыла один сощуренный глаз, в морщинках которого залёг смех — хоть и тот сморгнулся при очередной болевой вспышке.

— Так чего тебя туда несёт?

Алекс оглядела подруг и опустила глаза: 

— На этот раз Вацлав.

Мишель изумленное выражение уже состроила без гротеска, и вздохнула, не поняв, реагировать недовольством, удивляться или радоваться. 

— Это же з-здорово, — вставила Венесуэла, пытаясь хотя бы подтянуть уголки губ.

— Да, здорово, заодно проверю письма, те, что отец отсылал в институты к своим знакомым. Должен же кто-то из маститых профессоров понять, что с тобой. — Александра потрепала Венесуэлу по волосам.

— Надеюсь. — Вене вычертила слабое подобие улыбки и тут же закрыла рукой глаза, поморщившись, — внутри черепа со свистом разорвался салют. По мученическому виду Вене подруги поняли: её нужно скорее успокоить и усыпить.

Мишель продолжила игру, Алекс тихо запела, баюкая.

Часть выходного дня Александра провела за книгой, под боком Венесуэлы. У товарищей перепроситься было проще простого — Богдан без расспросов вышел в свой, а с учебой как раз повезло: лекций не было. Лекции вообще часто переносились, и не было такого, чтобы учеба проводилась по каким-то определенным дням. Идет и идет, а те, кто на выходном потом берут конспекты, могут поспрашивать одногруппников или преподавателя и обязательно выполняют задания.

Отпроситься у отца, по обыкновению, невыносимо. Как узнал причину, наотрез отказал. «Хорошо, пойду в свой», — пожала плечами Алекс, и бровью не поведя, и даже села читать в позу, какой выучилась у барышень в Родоначальном, — подпереть голову рукой в локте и свесить одну ногу с кровати, чтоб беспечно болтать ею, показывая всякое безразличие и легкость. «Не пойдешь». — Тон отца был непоколебимым, вид и вовсе почти злой. Но взгляд дочери, тот взгляд, который говорил «пойду-пойду» без всяких слов, заставил отца чуть не крикнуть «чертовка» и посадить оную под замок. Но всё же волхв, как остыл, дал волю при условии, что непутевая дочь проверит письма, которые должны были доставить доверенным людям, Преображенским, на его имя, — что, собственно, и без условий планировала Алекс сделать.

За три часа до визита Вацлава она вышла в центр городка: села на деревянной с узорчатой спинкой скамейке под ветвями кустов сирени у колодца. Солнечный свет разбивался о её соломенную шляпу и спадал на порозовевшее лицо мелкой сеточкой, льняное платье приподымалось ветром и тихонько шуршало. Жара чуть спала, слышались щебетание птиц и переговоры людей. Прачечные — женщины в голубых платьях и белых передниках и мужчины в голубых костюмах — торопливо выносили партию за партией одежды, то из подвала в стиральную, то на веревки, коих за прачечной было с тридцать, то в гладильную. В типографии уже не слишком спешили и бегали, один из работников, заведующий по обучающей программе, вышел на балкон и массировал себе виски: перебирать и отбирать книга за книгой — а их добавлялось с каждой вылазкой в Родоначальный — и выделять главное, скреплять, распихивать по сегментам, даже с помощниками было делом утомительным. Они задают направление народа и будущих поколений. Отобрать идею, часто убрать имя, показать важность самой сути — их груз и их решение. 

Слышались звуки станка — сегодня выходил еженедельник. Даже пахло чернилами и бумагой, а с ними и сладкими сочниками: кто-то из хозяек пек их в домике поблизости.

Веки Александры были лениво прикрыты. Дышалось почти легко, хоть и от представлений о предстоящей своеобразной вылазке в Родоначальный мир, ещё и в высший свет, какой она не слишком любила, ещё и с Вацлавом, лёгкие резко наполнялись воздухом, когда желудок, наоборот, сжимался и подскакивал. Хотелось наполниться спасительным родным духом. Даже если идиллию портили две хозяйки, кричащие друг на друга за поломанный саженец — поломанный сейчас визжащим ребёнком, которому не дали спрыгнуть с балкона, за что он устроил истерику и привлёк осуждающие взгляды тех, кто как раз хотел отдохнуть в редкий выходной.

Алекс особенно любила сидеть здесь, в центре площади: открывался обзор во все стороны на любимый городок. 

Прямо перед лицом — кадетский корпус. По сути копия орденского имения, только больше. Все дети жили и учились внутри. Тренировочные площадки тоже по его типу, а в дополнение качели между дубов и беседки, укрытые ветвями берез, а на них скворечники, выкрашенные в разные цвета.

В разные цвета были выкрашены и дома по правую руку. Все здания, что строились так давно то из камней, то из кирпича, то из срубов, во всех оттенках, преимущественно трехэтажные, с балконами или верандами, и там то столики со стульями, то цветочные горшки, то виноградные лозы. Некоторые дома соединяли мостики, обычно ведущие к разделенному семейству, а на тех часто обустраивали цветники. А возле стен — небольшие приусадебные участки: основное пропитание шло из аграрного городка, но некоторые люди всё же высаживали любимые овощи, кусты, деревья — и потом нередко обменивались плодами. 

У Ордена тоже был свой огородик, за жилыми корпусами. Только скорее для удовольствия самого предводителя: и садовому мастерству всех обучит, и сам пар выпускает. Сейчас он был засажен смородиной, крыжовником и чесноком. 

По левую руку открывался сам Орден и тренировочная площадка с осинами и веревочными сетями, обтесанные гладкие столбы, песчаная площадка, где учились вести бой, деревянные невыкрашенные препятствия в кустах, многовековой дуб с табличкой и на ней гравировкой, годом основания; среди кустов шиповника сараи и конюшни с амбарами к самой стене; двор с елями и лавками, и разделяла от него площадь тонкая река, и через неё арочный мост.

Вокруг самой площади разместили нежилые постройки: прачечную, бумажную фабрику, типографию, по совместительству библиотеку и зал лекций — плановых — и другие — эти уже шли отдельными белыми зданиями с небольшим парком.

Высажен был парк и побольше, левее кадетского корпуса — намного больше, совмещенный с фруктовым садом, — тот шел до самой стены и замыкался оружейной фабрикой и лабораторией с подвалом для всяких опытов и особенно выведения новых сортов культур и видов удобрений, а также ядов. Сейчас в парке капитан выгуливал кадетов, и те, завидев Алекс, двинулись к ней. Капитан последовал за ними, отпустив с рук двух прославленных городских защитников — соколов, которые тут же вернулись к своей водонапорной башне, где им оборудовали гнездовье. Славных прирученных птиц изредка подкармливали цыплятами или мышами, чтоб задабривать. А иначе же несдобровать было городу. Те самые бакланы, которых сотнями по утёсу, десяток лет ранее облюбовали городки: обгаживали всё, что не укрыто, криком будили самых крепко спящих — и то мелочи, ведь самое главное, что они любили — воровать еду и урожай сводить на нет: никакое растеньице не выдержит, оборвут ещё зелёным; на балкон залетят и оттуда в комнаты, растаскивать всё съестное; а однажды и котёнка заглотила жирная тварь, на что уже сами кадеты под руководством Карима организовали операцию «Сокол» и облепили лентами с шипами все крыши и выступы, повесили бликующие спирали и чучела. То и отпугнуло ненасытных, хоть и не бесповоротно. Тем более откуда ни возьмись на отсутствие напора чаек, нагрянули голуби. Тех уже и травили, и отстреливали, а они всё множились. Пока Святослав не доставил откуда-то десяток соколов. И сов в лесу развёл. Тогда и наступил покой. Даже вороны вглубь городков не заходили: научились на опыте предшественников.

Вот как раз одна стайка полетела подальше от реки к госпиталю. Так учреждение называли — но лечили в нем абсолютно всех. За своим планом появлялся в госпитале и Святослав: приносил новые рецепты препаратов и осматривал больных с неясными симптомами.

По самой реке выводили лодки, чтоб спускаться проще было с утеса к морю — пользовались ею редко по известной причине, но сами маленькие ворота, закрывающие проход, опасений никогда не вызывали: выкованы были из такого прочного непробиваемого металла, крепче которого был только металл Создателя — металл гуанимов или металл мечей волхвов. Рядом поблескивал канализационный люк, окруженный цветниками.

На случай обвала стены всё в городе было размещено за несколько метров от нее. Старшие орденовцы, уже выпустившиеся из Ордена, как раз выстроились под ней, принимая вахту. Старшими их так и называли. Жили они уже в своих домах и со своими семьями, но приходили тренироваться и получать задания в имение Ордена. Редко, кто всё же оставался в корпусах, — тот же Владимир, которому было уже двадцать пять, ждал совершеннолетия Мишель и очередь на квартирку или домик для их будущей семьи.

Учеба для старших уже была завершена, и проходили они только, как и весь народ, плановые лекции, также читали брошюры: по сути книги, что собирали в типографии, со всеми основными фактами и переосмыслениями, цитатами и выжимками из отмеченных особым знаком качества книг, а также списком рекомендационной литературы. Читать это всё было обязательным — для проверки сдавался ежегодный экзамен. В общем, люди нового мира получали те знания, которые считалось необходимым вложить в голову каждого, в какой бы сфере они ни работали и чем ни увлекались. А необразованность и нелюбознательность считались такими же постыдными, как и нетрудолюбие. И за это грозило свое наказание.

— Доброго рассвета, — поздоровался капитан, закрыв рукой глаза от солнца, — собираешься в странствие?

— Доброго рассвета, Александра, — в один голос поприветствовали кадеты.

Дети не ступили вперед капитана, задержались за его спиной и все выглядывали из-за плеч друг друга, а вот несколько парней постарше, не заметив негодования своего наставника, — он обычно сводил брови и выставлял ногу вперед, чтоб недовольно выстукивать нагнетающий ритм, — подошли почти к самой Алекс.

Александра с «доброго рассвета» кивнула всем по очереди, придерживая двумя пальцами полу шляпы и между ними белую ленту, что так за ветром и норовила попасть в глаза.

Двое старших кадетов подошли совсем близко к Алекс, почти нависли над ней, приосанились и поправили фуражки. Один вытер под носом, другой проверил, не запятнана ли рубашка в вишни. Улыбались во все зубы и ждали, пока Алекс выкажет им особый интерес. А что, парням уже восемнадцать, не слишком большой отрыв от возраста Александры, в следующем году первый курс в самом Ордене, и уже при работе — а значит, рассчитывать на её расположение никем не запрещено.

Александре к тому времени будет двадцать первый год, который считался совершеннолетием. Можно уже и замуж выходить. Учебы как раз был последний курс, третий — начался вот с июня, и потом — хоть переназначение, хоть служба.

Правда, в планы Алекс замужество не входило. Стены Ордена покидать не хотелось, другого дома себе она и представить не могла, а так останется — и всё будто по-старому, и сможет помогать младшим, и Полине, и отцу. И при учебе, и при делах. Тяжелый распорядок, но и пусть. Ходила бы в Родоначальный, исследовала бы и свой родной мирок, помогала в хозяйстве и на производстве, где имела способности, и, конечно, выполняла все обязанности орденовца. 

Если бы к тому времени не пошла на корм Зверю. 

Или весь её мир.

— А чего не в парке? Погуляла бы с нами. — Один кадет спрятал руки в карманы и покачнулся с пяток на носки, лишь мельком глянув на саму Александру.

Одной её улыбки хватило, чтобы он тут же покраснел. Второй оставался натурального цвета — разве только краснел от солнца и жары — но сам сказать даже такую простую вещь не осмелился, а досаду свою выразил в угрозе кружащей вокруг осе: «Пшиш отсюда, пока не натравил на тебя богомола».

— Я скоро ухожу в Родоначальный, в следующий раз обязательно, и сорванцов навещу. — Алекс глянула за спины старших кадетов и капитана, чтобы подмигнуть ребятне. Те тут же задрали подбородки, показывая, что достойны посещения в первую очередь, что это именно из-за них, их способностей и многообещающих талантов Александра к ним наведывается. Наведывались к ним постоянно, Степан так и каждый день, к сестре, но визиты тех, кто бывает в Родоначальном, радовали больше иных.

Старшие кадеты хотели было ухватиться за возможность развязать разговор, как капитан пресек всякие расспросы:

— Полюбовались? Быстро за мелкими следить.

И добавил к указанию грозный хлопок об оголенное со старой выцветшей татуировкой дракона предплечье в качестве предупреждения.

Кадеты тотчас же повиновались: старшие подошли к младшим и погнали их с прихлопываниями, как гусят, в парк.

Александра непринужденно беседовала с бывшим воспитателем. Когда-то смотреть в глаза ему было неловко, теперь же глядела и говорила как с равным. По крайней мере вне охот они могли так себя вести — в обратном же случае Алекс обязана была подчиняться старшему по званию. К слову, капитан на охоте самой бывал раз в полгода, и то никак не попадал в её отряд.

Вскоре вышел и Святослав. Даже Вене, и без посторонней помощи, хоть и предводитель всё одним глазком поглядывал и подстраивал под воспитанницу шаг. Кадеты с присвистыванием помахали ей с парка.

Капитану достаточно было повернуться, чтобы те попрятались за деревьями.

— Вы с Полиной соревнование решили устроить? У тебя от взгляда разбегаются, у неё скоро от вдоха не той ноздрёй начнут, — Святослав перекрестил ноги и занял удобное положение напротив соратника.

— Кому, как ни ей, понимать: не доглядишь, не рявкнешь, так спички в руки и гори дом, а то и город! — Слова его отсылали к трагической истории. Ещё в Родоначальном мире Полина, как уходила на рынок, заперла по обыкновению детей, мальчика четырех лет и девочку трех. Те изловчились достать с верхней полки — куда чтоб долезть, нужно было стать на два стула — спички. Закрылись в кладовке и стали играть в поход. Ясно было, что произошло дальше. Дом занялся пожаром. А то было лето, жара — и пока погасили его, выбили дверь, дети, спрятавшиеся под кроватью, задохнулись от угарного газа. В тот же год Полина ушла в новый мир за новой жизнью.

Святослав красноречиво глянул на дочь — она уже незаметно пыталась ускользнуть.

— Саш, погоди, я тебе сделаю подходящую прическу, — Вене тут же вклинилась, предчувствуя назревающие колкости в сторону Алекс от угрюмого отца.

— Сможешь? 

Венесуэла точно бы услужила и в ситуации, и в её подтексте.

— Смогу, — глянула она на ладони: те, благо, не дрожали.

На кисть ей прилетела божья коровка. Вене с почти обрядовым для мира выражением «лети-лети, солнышко, будет тебе тли по горлышко» подняла руку к небу — насекомое ещё немного поразведывало территорию, пощекотало лапками и, раскрыв панцирь, выпустило крылья.

Александра предстала в гостиной перед Вацлавом в поблекшем бархатном платье. Рукава его затерлись, а фатин на юбке пожелтел — удивительно было, как ему ещё удалось сохраниться с 40-х годов, однако оно было вычищенным и выглаженным, так что, прикрывшись шалью или мантией, можно было скрыть все недостатки. Волосы её были подобраны в самом простом варианте, подколоты шпильками, позволяя передним прядям обрамлять лицо.

Со столовой доносились смех и звон ложек да мисок: первый и второй курсы ужинали, одни перед дозором, вторые после. Здесь же — отдавало уединением. В целом в гостиную редко наведывались сами орденовцы — иногда заглядывали, когда приглашали, но не задерживались: всё же воспринимали Орден как училище, а не жилище. Это только друзья Алекс и Вене могли иногда засиживаться с ними, а всё же считали комнату чужой, личной. К тому же в неслужебных помещениях часто можно было встретить отдыхающего Святослава. А ему мешать никому вовсе не хотелось.

— Тебе очень идут платья, — сказал Вацлав вместо приветствия. 

Александра смущенно улыбнулась:

— Мама в них всегда ходила.

Гуаним потёр бровь, подумав о своем, на что орденовка чуть прищурилась и лукаво сложила губы.

— Только мне всё же придется попросить тебя переодеться, — наклонил он голову набок.

— Это ещё почему? — она замедлила шаг, ожидая нелестных слов.

— Мы ведь не хотим выделяться?

— Я и так в соответствующей миру одежде, — она пригладила слабо затянутый корсет.

— Да, но не для походов в Александринский театр, так что не будешь против примерить это? — Вацлав протянул Алекс сверток, а на нем коробку с туфлями. — Надеюсь, платье подойдет. Его Афи подбирала, а она в моде всех миров разбирается, и размер, уверяла, твой.

— Рюшки, — усмехнулась она, ощупывая ткань.

— Придется пойти на жертвы. И вообще, Рохан видела как ходит? Рюшки на рукавах, на воротнике, так ещё и волосы каждый день себе закручивает, и смешным его никак не назовешь, — шутливым тоном поддержал Вацлав.

Алекс оценила поддержку улыбкой, и уже через пятнадцать минут стояла в новом платье.

— Недолго там, а то завтра сбор яблок, — подал голос Святослав со двора.

— Я помню, пап! — крикнула Алекс в окно. 

— Я не тебе, дочка.

— Это с намеком, чтоб я завтра пришел собирать яблоки? — прыснул гуаним.

— Ага, сыт я твоей помощью, — буркнул волхв и надвинул шляпу на глаза, вернувшись к прополке чесночных грядок.

Сам же он долго в земле не копался: принесли судебные письма — одно с печатью Фредерика, второе с печатью управляющего аграрным городком — Павла.

Он уселся под дубом, положил в рот мятный лист и развернул посылку. Не успев дочитать до конца, он уже пробубнил:

— Сколько вы делить всё будете?

Так как ни на вече, ни в суде, ни на сборе из двоих управляющих одна большая семья не могла прийти к согласию, кому достанется фамильная ценность, шкатулка, — помощи просили уже у наивысшей инстанции, у предводителя мира. Однако же мелочность разборок могла только разозлить его: он выплюнул пережеванный лист себе на штанину, ещё долго пытался отделить кусочки мяты от ткани, и вконец размашисто и неразборчиво написал: «Решайте сами. И скорее. А то посажу в холодную». И поставил жирную точку. После которой всё же добавил: «Есть дела поважнее, а вы друг на друга вгрызлись, ещё и других отвлекаете!» И в этот раз завершил восклицательным знаком.

Таким образом, предводитель ничем не помог, но явно выразил свое недовольство.

Не стоит удивляться, что после такого ответа споры затихли, но так и не завершились.

В тот же час Александра с Вацлавом перенеслись в одно из его поместий — четырехэтажное почти в центре города, где их сдавило шумом улицы и запахом разлагающейся тины. Орденовка отошла подальше от окна. Гуаним с ней.

— Сейчас экипаж снарядим, побудь здесь немного, — попросил он, выглянул в приемную и передал указание управляющему, тот экономке, она уже лакею, а он горничной — так указ и дошел до каретника и кучера.

— Может, пройдемся? 

— Отсюда далеко.

И только Вацлав помог гостье расположиться, как за спиной объявил управляющий о полной готовности — гуаним сразу потянул орденовку за собой, усадил в карету, вжался в сиденье и утомлённо опустил голову.

Ушёл в себя. Суета снаружи лишь подчеркнула его молчаливую отчуждённость. Среди всех своих выматывающих задач Мирэрихи, гуаниму явно было не до Алекс, и понимание этого не дало ей сразу обратиться с просьбой. А всё же нужно было.

— Отцу должны были прийти письма, мы сможем забрать их? — Александра осторожно тронула Вацлава за предплечье — тот дернулся, вынырнувший из провала сознания.

— Куда должны прийти?

— К Преображенским, это...

— Я знаю их, — перебил Вацлав с мягким коротким прикосновением.

Первое время Александра сжимала пальцы, пыталась заглянуть вперед или отвести взгляд от Вацлава, но вскоре решилась задать вопрос:

— Ты любишь этот город?

— В какой-то мере, — вежливо улыбнулся гуаним. — Если бы ещё не на болотах и костях был построен, так... — но прервался, не завершив мысль.

Она не отрывала глаз и ждала.

— Я люблю те места, где людей поменьше, — кашлянув в кулак, перешел он к другому.

— Тогда почему мы не в твоем любимом месте?

— Боюсь, там бы ни одного человека не было. И театров тем более, — посмеивался он. — А ты бывала здесь?

— Можно сказать, я только в Питере и бывала. Ещё частенько заезжали в Харьков, пару раз в Купянске останавливалась, в сёлах рядом. Колодезное глубокий след в душе оставило. Но сюда ведь намного ближе, здесь же мой народ и пребывал последние годы перед миграцией. Перебрались со всех уголков Земли и основали своё общество, чтобы вот так через разрезы выходить и заблаговременно строить новый мир. Да и многие наши верные люди так теперь тут и остались, чтоб, если что, на выручку поспешить.

— Верные люди? — Вацлав повернулся к орденовке всем телом и уперся в руку.

Тогда Александра рассказала, как отец ещё задолго до знакомства с мамой построил здесь себе карьеру, заработал состояние, выстроил крепкие связи со всеми, с кем мог и даже не хотел; как вывозил людей, оборудовал тут для них временное пристанище; как с детства приводил её ко всем знакомым, как устраивал в гимназии, как она с товарищами исследовала город вдоль и поперек, как познакомилась с революционно настроенными студентами и как сама училась.

Вацлав слушал, а как Александра закончила, увел взгляд перед собой и о чём-то задумался.

Орденовка не хотела нарушать тишину, не разглядывала ни людей, ни улицы, её не волновало, что изменилось за время её отсутствия — она украдкой рассматривала Вацлава: наблюдала за каждой эмоцией на лице гуанима, за каждым его жестом, положением головы, осанкой, взглядом. Вацлав не вертел головой по сторонам, сидел ровно, напряженно свел руки и ноги, закрыл у себя шторы и попросил сделать то же самое Алекс.

— Мы от кого-то скрываемся?

— Нет-нет, — нервно улыбнулся он и поник.

Возможно, он думает, о работе, а может, об Обществе, предполагала Алекс и ужасно жалела, что не может залезть ему в голову, чтоб увидеть хоть одну из причин. Правильно думала Александра: причин было несколько. И одна из них предположением закралась, когда экипаж остановился у имения Преображенских.

Вацлав поспешил помочь Александре выйти, огляделся, отметил взглядом старуху у лавки, замазанных детей у лужи, одного из них ещё и без ног на доске, трех пьяниц и одного студента с аляповатой потертой шляпой в руках, спросил, не нужно ли провести Алекс до входа, получил отказ и забрался обратно в карету. Оттуда выглядывал время от времени, но смотрел только в её сторону.

Александра мелькнула в окне — вокруг неё сразу закружилось всё семейство. Все пританцовывали, дарили объятия, уговаривали остаться подольше. Но она устояла — улыбнулась, пообещала вскоре навестить семью и вышла.

Она в пути вскрыла конверты, чуть замедлилась, принялась читать на ходу и, когда подошла к воротам, где уже ждал Вацлав, воскликнула:

— Венесуэлу приглашают к себе в клинику, в Германию! Хоть бы они нашли решение, хоть бы, хоть бы! — и прижала листы к груди.

— Они могут попросить оставить Венесуэлу на обследование, и, вероятно, не на одну неделю, твой отец разрешит?

— Конечно, и вопросов не будет.

Всю дорогу она так и не смогла оторваться от писем, перечитывала, давала просмотреть Вацлаву, спрашивала о стране, пока не отложила их наконец и объявила о планах:

— Когда Вене поправится, в первую очередь мы пойдем на меловые горы, в нашу тайную пещеру.

В том же приподнятом настроении пара предстала перед театром. Славы, лира, квадрига Аполлона и музы встречали целые толпы, настраивали на творческий лад, на восприятие искусства, всегда разного, смелого, откровенного. По крайней мере, атрибуты так обещали.

Кареты забили проход, и мало где можно было стать новоприбывшим. Не меньше было и тех, кто пришел своим ходом, прогулочным шагом, и теперь они обтирались платками и навеивали воздух шляпами и веерами.

Вацлав взял Александру под руку и повел её ко входу.

Уже там гуанима признали, несколько дам помахали веерами, мужчины сняли шляпы и успели поприветствовать Алекс. Последняя же ответила быстрым кивком и попыталась удалиться, сама незаметно одними глазами поздоровалась с немногочисленными знакомыми, не желая привлекать к ним лишнего внимания.

— По всем правилам приличия я должен тебя представить. Можно ли использовать твое настоящее имя или ты под другим в этом мире? — спросил Вацлав, как только заметил, с какой настойчивостью Александра порывала в сторону.

— Вацлав, ты можешь меня совсем не представлять, — она легко похлопала сопровождающего по руке, чтобы тот отпустил.

— Тогда я могу упустить всё и пренебречь ими, — он только крепче сжал ладонь и уже потянул к одной из лестниц.

— Нет-нет, не стоит, — остановила Алекс и уже окончательно вытянула руку. — Делай то, что тебе нужно для поддержания репутации, образа, лица, как говорится.

Орденовка отступила чуть назад, гуаниму за спину, и повернулась совсем в другую сторону.

Он заколебался, но, когда две знакомые дамы сами обошли его со своими братьями и просто поклонниками, вынужденно сделал пару комплиментов.

Тяжело было найти изящные слова, когда одна перед другой так натужено хвасталась нарядом, а другая отчаянно компенсировала менее вычурный наряд увесистым уже столько раз упомянутым ожерельем, что изящностью от них и не веяло. Смех скрежетом душевной пустоты царапал уши, но Вацлаву необходимо было задержаться.

— Ой, довольно, — захохотала одна на поэтичный набор комплиментов от гуанима.— От вас, так погляди, не убережешь сердца!

«Знали бы вы истинный смысл своих же слов», — только подумала Александра. Одна мысль, и та не слишком увлекла её, ведь орденовка увидела в стороне свою приятельницу, Риту, — ту самую из «революционеров-интеллигентов».

Эта девушка не старалась бросаться в глаза, наоборот, всю свою натуру закрывала темными тканями, точно боялась выдать нечто тайное, масштабное, противозаконное, что плодилось в её душе. К ней подступил другой их общий знакомый — Бажан. Поля шляпы прикрыли его лицо, но не спрятали того недозволенного огонька в глазах, с которым обычно начинают доверительные разговоры. Только в этот раз он вверил Рите не слова, а тайную записку. И тотчас скрылся. Увиденное утяжелило лодыжки. Вопрос придавил стопы. Что заставило Бажана, в бегах, связаться с той, что была на виду, чем подвергать раскрытию её причастность?

«Что вы готовите уже?»

Почти удалось у оцепенения вырвать шаг в их сторону.

Однако Алекс вовремя осеклась, отступила: нельзя было и ей соваться. Она помогала, чем могла, а теперь рисковала только навредить.

Тень легла на лицо орденовки, и Вацлав, быстро распрощавшись с барышнями, возник у неё под рукой.

— Не я причина твоей грусти?

— Нет, не ты, Вацлав. — Бóльшим делиться она не хотела, и ему оставалось только догадываться о причине такой резкой перемены.

— Пойдем на место, не для того же я тебя оторвал от обязанностей, чтоб вести светские беседы с чужими. — Гуаним пропустил Александру вперед себя и указал глазами на нижнюю императорскую ложу, скрытую тьмой и расположением от любопытных глаз. Любимая ложа часто встречала Вацлава и его компанию цветами и стаканом воды. Теперь помимо них на столе ждало несколько блюд и графин гранатового сока с бокалами.

Он усадил свою компаньонку, пару раз спросил, что бы она хотела из сладостей, поправил цветы, поерзал на стуле, отпил из стакана воды и, легонько стукнув ладонью по столу, виновато сознался:

— Я даже не сказал, что за пьеса нас ждет.

Александра отвела глаза в сторону, потом вниз и, чуть улыбнувшись, добавила:

— Я даже не интересовалась.

Вацлав уловил ту реакцию, проводил её паузой, смакованием, пристальным взглядом, пока музыка не повела его к сцене, где круг света выделил человеческую фигуру.

— Гёте? «Фауст»? — спросила Алекс после объявления. — Я смотрела её четыре раза.

— Уже приелась? — огорченно предположил он.

— Совсем нет. И сотни раз не хватит, чтоб уловить каждый посыл. 

Он подал ей столовые приборы, улыбнулся, приложил палец к губе и на несколько секунд увлекся собственными мыслями. Александра притихла. Не смогла притронуться к еде — совершенно неосознанно залюбовалась выражением лица гуанима.

— Когда-то мне посчастливилось общаться с Иоганном, — сказал он наконец.

— Не шутишь? — Алекс откинуло чуть назад.

— Нет, зачем же? Я наблюдал за ним до самой смерти Шиллера. — Тягучая отстранённость его не смутила её: насколько поразительным для неё стало само открытие.

— Нет, не говори, — она прикрыла рот рукой и помотала головой. — Ты же как капсула времени, — засмеялась она. — Ты представь, насколько это невероятно для человека, — понизила взгляд с тем же выражением восторга и удивления. — Ну что они? Какими они были?

В мягком изгибе губ прозвучал его тихий ответ:

— Они были хорошими друзьями.

Александра выгнула брови и только хотела сказать: «Нет-нет, я не о том», как осознала, что поймала нечто куда более ценное.

И чтобы уйти от неловкого признания, Алекс поскорее набила рот сыром и спросила первое пришедшее на ум:

— И как тебе? Знать гениев.

— Как бы так сказать, чтобы быть понятым. — Вацлав крепко напрягся, пожевал губы, складывая в голове слово за словом в четкую структуру. — Когда достигаешь определенного уровня развития, так сказать, можешь воспринять произведение как достойное, глубокое, чувственное, выдающееся, просто свое, чего бывает достаточно без всяких характеристик. Но чтобы верить в гения, чтить его, нужно верить в его непогрешимость, идеал.

— Это если брать за основу, что гений непогрешим.

— И то верно, — слова скрылись за смущённым смешком. — Ещё стоит определиться. Но как бы там ни было, сам Гете нередко говорил, хорошую книгу прочитать так же сложно, как написать её.

— Учитывая то, что во всем прочитанном — ты сам, то неудивительно, — она цокнула бокалом о графин, отёрла пальцы о салфетку и заняла более удобное положение на стуле. — Мы не слишком жалуем религиозную литературу, но как нельзя подходит фраза из Талмуда: «Мир не то, что он есть. А то, что есть ты». — Задумчивый взгляд её ушел вдаль, пока не вернулся, приведя с собой лукавую улыбку.

Вацлав наморщил лоб от удивления. Не то чтобы он не ожидал... «Это орденское образование плоды дает или возможность ходить в Родоначальный? Или во все миры? Надо спросить у Свята», — решил он и продолжил:

— Твоя правда. — Подбирая следующие слова, он вцепился в манжет рубашки и с усилием принялся растирать ткань. — Не каждый может различить за многословным миражом истинную суть и старание автора. Слепому же радуги не описать. Тем более когда тому тьма уютнее. Кто-то просто не хочет замечать перед собой хорошее, предполагать, что автор не последний дурак, кому-то не достает проникновенности, терпения, чувственности. Нельзя ведь увидеть то, чего в тебе нет.

— А кто-то, напротив, в себе нашел чуткость и ум, так всюду их и вплетает, — парировала Алекс чисто для забавы. — И в заслуги автора это не идет — тот дурак дураком, с критериями которого ещё стоит определиться.

Вацлав потер бровь и широко улыбнулся, заметив, как она вплела его слова.

— Да-да, есть и такое, — активно закивал он. — О чём и сказал. Не увидишь того, чего нет в себе самом. Не увидишь того, чего не хочешь. Сам контекст, предисловие, отзывы — уже часть произведения, и она у каждого своя. Да даже время, само состояние, настроение, момент уже строят восприятие иначе. В один период слова ложатся одними красками и смыслом. В другой — достраиваются свои грани. Их могли туда и не вкладывать. Но за пределами произведения они начали жить. И имеют на это право.

— Простыми словами, книга, прочитанная тысячами людей, — тысяча книг.

— Именно, — приятное чувство от всецелого понимания понизило, смягчило тон его голоса.

— В общем, есть гений или нет, не так уж и существенно? — спросила Алекс, слегка пожимая плечами в знак улыбки.

— Может.

Его губы дополнились мягкостью.

 — Насладиться этим, — в изящном движении кисти указал на сцену, — не мешает. Хотя если верить в гениальность, то, возможно, глаза загорятся. Смотреть ещё приятнее, — наклонился в сторону Александры и задержал на ней взгляд — до напряжения обличающий.

Алекс ещё сократила расстояние между ними и заговорщицки прошептала почти на ухо вмиг вытянувшемуся гуаниму:

— Этот блеск потом ой как слепит. Как тогда анализировать? — На вопросе выпрямилась и плутовато подняла брови.

— Как бы придрался Данталиан. — Вацлав закинул ногу на ногу. — Кто сказал, что всё нужно анализировать?

Брови Алекс поползли ещё выше, наметив морщины.

— Данталиан так бы сказал? 

— Тот всё анализирует, конечно, — поводил он глазами из стороны в сторону, — но вопрос бы задал, сугубо принципиально.

Между ними рассыпался смех. Александра хотела спросить: касается ли это «всё анализирует» темы Равновесия — но побоялась. Ещё не время. Тем более Вацлав увлекся другой темой, пока разговор не прервался громкой музыкой: дьявол и бог заключали сделку.

И на несколько минут сознание пары было захвачено знакомыми сценами. Каждый вспоминал о чём-то своем, неизменно далеком, будь это сотня лет или четыре года — всё относилось к другой жизни и другой личности. Но минуты прошли, и, слово за слово, Вацлав и Алекс вернулись к самому настоящему, друг к другу. Больше никакой далекий гений не мог увлечь за собой, когда увлекала сила близкая, родная и непреодолимая.

Так что окончания Вацлав и Алекс даже не заметили, и только тогда, когда хлопки оглушили зрителей по второму кругу, подорвались и сами проводили выступающих овациями. Никто из пары не мог сказать точно, кто играл на этот раз Мефистофеля и какую интерпретацию переносил постановщик, но зато мог знать схожесть и различия взглядов друг друга, отношение к религии, искусству, науке, кто какие ценности имел и что с этим собирался делать.

— Хочешь в следующий раз сходим в наш театр? — спросил Вацлав, выводя Алекс из ложи.

— У вас есть свой театр? — Вопрос заглушился шорохом тканей, скрипом стульев и переговорами.

— Там не всегда одни мы, разумеется. Когда ролей слишком много, то и люди могут помочь.

— Это будет интересным путешествием в мир вашего искусства. — Восторженная Александра обернулась к Вацлаву.

— Знал, что оценишь. — Он взял её ладони в свои. То было неожиданностью. Тут же смутившей их обоих.

Пальцы её выскользнули из его.

Вацлав растеряно сглотнул. Объясниться бы. Но не пришлось: Александру отвлекла дымка, клубившаяся в углу у ложи.

Туда же за наваждением направил внимание и Вацлав. Ничего не обнаружил. Но само чутьё подсказывало: лучше им убраться отсюда поскорее.

В молчании то и выполнили.

Только на улице, как выбрались вслед за толпой, они заговорили.

— Давай немного прогуляемся, — попросила Александра, когда её уже усаживали в карету.

Вацлав оглянулся. Надул щёки, выпустил воздух тоненькой струйкой, настраиваясь, оглянулся ещё раз, расправил плечи, достал из кареты сиреневый плащ. Накинул на плечи Алекс и подал ей руку.

Первое время шли молча. Александра разглядывала знакомые здания, сад, статуи, но только для отвода глаз, ведь занимала её лишь одна фигура, что шла тихо, уверенно шагая по каменной дороге. Удивительно было, как ступала её нога рядом с ногой гуанима, Вацлава, ещё и в Родоначальном мире. Присниться не могло бы — Александра оглядела ладони, чтоб убедиться, перед ней не сон — но вот гуаним под боком, держал осанку, следил за обстановкой, дорогой, ловил взгляды прохожих, отчего те терялись и отворачивались. Даже вот портяночники только пришедшие из Сенной, променявшие ночлег на возможную поживу, оценивали выискивающим взглядами других, но не их. Может, и не потому, что гуанима люди сторонились интуитивно, а из того суждения, что никакой бы разумный аристократ не отважился бы отходить далеко от сопровождения. А значит, у того было слишком много власти, чтобы защититься, или уже отомстить. Хотя, будь бы то огольцы, то, вероятно, бросились бы на них глупых. Ведь даже так, Алекс всегда старалась избегать темноты, особенно после отмены крепостного права, когда криминальные группировки набирали всё большую и большую силу. Без Вацлава она бы так свободно тут не гуляла.

18. Портяночники — криминальная группа Санкт-Петербурга XIX века, известная тем, что преступники использовали полоски ткани (портянки) вместо обычной обуви.

19. Огольцы — воровская шайка Санкт-Петербурга XIX века, состоящая из бездомных и обедневших людей, часто малолетних преступников. Они вели бродяжнический образ жизни и занимались мелкими кражами, становясь частью городского криминального мира.

Но вот можно было держать момент.

Не раз Алекс проходила, пробегала, проезжала по Невскому проспекту, но теперь что-то новое слышалось в атмосфере: следы, что они оставляли были иными, легкими, мягкими, походка её изменилась, сбросила строгую дисциплинированность, настороженность, всегдашнюю готовность, и наполнилась беззаботностью. Даже пыль вокруг не оседала грузом в лёгкие, не облепливала темным слоем землю, а кружилась, как снег перед Рождеством. И хоть в мире Алекс не было этого праздника, она помнила его ощущение. Волшебства без предыстории и подтекста. И что-то близкое она чувствовала рядом со своим гуанимом.

Говорить не хотелось. Хоть и темы сами разворачивались перед ними с такой естественностью, какую встретишь пару раз на век. В молчании ловили скрытое. Сплетались взглядами, долгими, признавающими, постигающими, что замирали в одной точке, на несколько вдохов, пока неловкость не разрывала их. И заполняли тишину друг другом.

Фонари разукрасили сумерки, пара сошла с Невского проспекта, оставив на нем уже редкие экипажи и прохожих, — вышли на улице лавок и ремесленников.

— Какой запах... — Вацлав остановился и закрыл глаза от удовольствия.

Александра огляделась: проходили как раз мимо булочной с выцветшей вывеской — тучная женщина в замазанном переднике выставила чесночные булочки и протяжным голосом зазывала отведать их. Лавка уже должна была закрываться, так что дама предлагала взять товар за полцены, на что откликнулись не покупатели, а попрошайки.

— Ты любишь чесночные булочки? — Алекс чуть прищурилась.

— Любил. А твой отец меня за это ненавидел. — Смешливые морщинки густо собрались у глаз Вацлава.

Она поддержала смех.

— Так вот почему он теперь закармливает нас чесноком, наверное, в память о тебе, — с картинной серьезностью шутила Алекс.

Вацлав захохотал, приложив ладонь к груди: 

— Правда кормит?

— Да, и уверяет, что он полезен. — Она обошла лужу почти в танцевальном движении и повернулась к гуаниму.

— Украл мою идею, — причмокнул он в шутливом недовольстве и подал Алекс руку. — Взять тебе?

— О нет, спасибо, я наелась, так что, пожалуй, откажусь от таких духов. — Александра потянула Вацлава вперед. — Предпочитаю пахнуть...

— Морем?

— Прости? — Она остановилась и чуть наклонилась назад, выжидающе глядя на спутника.

— Ты пахнешь морем. — Он потупил взгляд.

— Странно слышать, — засмущалась она, уткнув глаза в измазанные туфли, чтобы удержаться от желания понюхать себя. — Рыбой и водорослями?

— Нет-нет, приятно пахнешь, — оправдывался Вацлав, уже готовясь кусать губы от неловкости за собственное поведение. Как ему удавалось самых императорских особ словами склонять, очаровывать, когда вот Александре легло всё ухабистым кривым зеркалом? Не хватало только красного носа. Хоть бы добавил разъяснение: «с борта корабля, когда только соль и свобода» или хотя бы «фигурально», но было так поздно. От угрызений Вацлав ещё больше устыдился и то уже сформировало раздражение. А тем временем нужно было исправить интимность высказывания:

— Но сейчас предлагаю побыть чесночной булочкой. — Гуаним поклонился с грациозным движением руки и указал в сторону булочной. Ту руку он приложил к вороту и скомкал его, признав за собой поражение перед завладевшим его языком клоунским зверем.

— Даже не вздумай, сам ешь. — Александра легонько хлопнула Вацлава по руке — и тут же была у стойки, которую удачно пихнула бедром, столкнув пышный рогалик в грязь. Она бы и хотела поднять его и возместить ущерб, но подслеповатая торговка в расчёт ту возможность не взяла и выскочила с палицей. Долго Алекс не раздумывала, стоит ли её убеждать и вприпрыжку бросилась наутёк. Вацлав, подозванный стенанием с неразборчивым обращением «изуверы», успокоил звоном монет и выложил рубль на лавку — за него можно было не то, чтоб рогалик, а 10 килограмм хлеба накупить — сразу стал «благодетелем» и быстрым шагом поспешил нагонять свою спутницу.

А та и не думала замедлиться. Подзадорила. Небольшим танцем среди прохожих, не стесняясь их возмущения. Передала образ, где Вацлав набрал чесночного хлеба полные руки. Отвернулась, маня уже ладонью. И как гуаним её ускорился, обратила шаг в бег.

Даже забылась.

Отовсюду доносились болтовня, топот, скрежет коробок и мелодия расстроенного пианино — всего год назад давили крики, визги, короткие взрывы и за ними свист пуль. Сейчас нагонял Вацлав — тогда гнали жандармы и псы. Летели на голову носики и сережки березы — сыпались осколки стекла и штукатурка. Растрепавшиеся волосы вольно развевались за спиной — в капюшоне спутались и липли к потной шее. Шаг был легок — на подгибающихся ногах утопала в лужах. Дышалось легко — драло горло и лёгкие.

Мир изменил свой облик так скоро. И нужно ли было укрепиться в новом восприятии или отвергнуть его — не было необходимости обдумать. Когда свобода убаюкала заботы, просто жилось. Обоим.

И чтоб вмиг растаял заманчивый мираж, почти детская окрыленность обратилась в настороженность и вера в бессилие, достаточно было забежать в узкий грязный переулок.

Вацлав отреагировал мгновенно: перенёсся и завернул Алекс обратно, легко прижав её к себе так, что волосы её щекотали подбородок, но оставалось пространство между телами.

— Быть не может, следил что ли, — нахмурился Вацлав, не давая Александре выглядывать за угол.

— Снова убегаете? — раздался насмешливый голос с крыши дома. Ну вот, им уже не скрыться.

— Лео, ты достал со своей слежкой, — прикрикнул Вацлав и вывел свою спутницу.

Александра не отступила назад: она не испугалась и не удивилась — а потому внимательно улавливала каждое движение, каждый жест нежданного гуанима, превращаясь в орденовку.

— А ты достал тем, что не рад меня видеть, — парировал Леонард. Вместо того чтоб закатить глаза, Вацлав просто отвел их чуть вверх и в сторону.

— Но я даже не к тебе, так что не возмущайся. — Лео спрыгнул с крыши. — Доброго рассвета, Александра.

Вацлав настороженно глянул на орденовку. Она выглядела спокойно, и он мог только предполагать, скрывает ли она тревогу или подчинилась холодной воинственности.

— Доброго рассвета, — ответила она не сразу.

— У нас планируется бал через ваш месяц, — начал Лео. 

— В честь чего? — прервал Вацлав.

— Просто решили собраться, — пожал плечами незваный гость и оперся о стену, оставив руки висеть вдоль тела.

— Лео, все мы просто так на балы не собираемся, — подметил Вацлав уличающим тоном.

— А в этот раз собрались. Заодно и Александру покажем всему Обществу, чтоб её не тронули ненароком, — сказал он с дружелюбной улыбкой, которая под стать словам могла показаться Александре оскалом.

— Так это повод? — давил Вацлав.

— Нет, повода нет, говорю же, — хмыкнул он.

— Какой ты... С чего бы вдруг Александра туда пойдет?

— Для твоего же блага, — обратился Леонард к орденовке. — Мы никак не можем познакомиться ближе, так что порадуйте нас визитом.

— Я подумаю. — Алекс опередила ответом несогласие своего гуанима. 

— Александра, лучше не нужно, — обернулся тот к ней.

— Вацлав, для тебя это вообще-то приказ Общества, а вот Алекс и вправду может решить. — Лео заскрипел зубами.

— Могу ли? — выгнула она бровь в насмешке.

— Приказ Общества, которому ты всё доложил, — не преминул напомнить Вацлав.

— Скажу так, рано или поздно мы встретимся, — ответил Леонард, пропуская это возмущение. — Так зачем же упускать такую прекрасную возможность познакомиться в чудесной обстановке? — развел он руками, словно приглашая.

— Я подумаю, — с непоколебимым хладнокровием повторила Александра.

— Уверен, ты примешь лучшее решение, — Лео одобрительно наклонил голову.

Орденовка в задумчивости кивнула и взяла Вацлава под руку.

Леонард присмотрелся к ней ещё пристальнее: хотел угадать, о чём та думает, почему так спокойно реагирует, но, жаль, дара чтения мыслей у гуанимов не было, а лицо орденовки упрямо не хотело делиться потаенным.

— Вацлав, мне же домой пора: яблоки не ждут, а папа как раз очень, — напомнила Александра.

— Как жаль, но нам пора, — попрощался он.

— До рассвета, Александра, и до встречи, Вацлав.

Ещё короткое «до рассвета» от Алекс — Лео испарился.

— Батюшки, тут же стоял... — обернулся один едва стоящий на ногах, распухший багровый прохожий, ища поддержки и подтверждения у Алекс и Вацлава.

— Никого тут не было, — настояла Александра и потянула Вацлава из переулка.

— Но вот прямо здесь... Белобрысый такой с зализанными волосами, весь с иголочки, с шарфом да в кремовом костюме, на каждом пальце по перстню... — начал расписывать прохожий, показывая все детали на себе, но его уже никто не слушал.

— Не стоит туда идти. Вокруг будут одни гуанимы и приближенные люди, и мало кто будет настроен к тебе дружественно, — предупредил Вацлав.

— Так и есть, но идти стоит. Отец в любом случае не пустит, так что говорить ему лучше не нужно, — задумчиво проговорила орденовка.

— Отец не пустит и правильно сделает, — гуаним задержал шаг, повернул спутницу к себе.

— Вацлав, я уже один раз убежала. И не буду делать это вечно. К тому же, знаешь... Я не против узнать твое Общество. Это будет хорошим опытом.

— И травмой на всю жизнь.

— Ты же сам слышал, мы в любом случае встретимся, так почему бы не при тебе? Тогда они будут видеть, что ты рядом.

Вацлав задумался, опустив плечи.

— Если так подумать, то ты права, — признал он со вздохом. Александра слабо улыбнулась: что бы она ни говорила, радостным ей приглашение отнюдь не казалось.

— Пора мне учиться говорить на твоем языке. — Орденовка выдохнула воздух через рот, вскинув голову так, чтобы видеть небо.

— Раз можешь читать книги, то ты уже его неплохо знаешь. — Вацлав смотрел только на нее. — Да и говорила мне пару фраз.

— Мне нужно знать так, чтобы говорить бегло, с пониманием и чувствованием.

— Хорошо, тогда когда я смогу тебя забирать?

— Вечерами после семи, когда ты будешь свободен.

— Я обязательно найду время, — чуть поклонился Вацлав.

Он проследил за взглядом Алекс: на небе сверкали звезды. — И с ещё одним вздохом отметил, что Александре пора ложиться спать. Гуаним перенес её домой, отчитался Святославу, чей вид олицетворял саму требовательность, пожелал Алекс спокойной ночи и вернулся домой.

Александра же первым делом передала отцу письма. Тот отослал дочь спать, запретив соваться в дела, позвал Венесуэлу и доложил:

— Тебя приглашают на обследование в Германию.

— Они знают, что со мной? — Венесуэла едва смогла удержаться на ногах.

— Нет, но там должны узнать.

Тогда, больше не интересуясь мнением больной, Святослав ещё затемно с утра снарядил её в путь и собрался сам.

— Она выдержит дорогу? — Дария, мать Венесуэлы, уже стояла рядом, сонная и всё же вытянутая, каждым мускулом собранная в подобающий вид, с тонкой шалью на плечах. Сама она выглядела не более здоровой, только по предписанию аристократического воспитания держалась ровно и даже мимикой не выдавала усталости; трагедии добавили ей больше седых волос — в остальном она смотрелась старшей копией дочери.

— Нужно, чтобы выдержала. — Святослав оглядел Венесуэлу с ног до головы: да, слаба, но держалась, сознания не теряла, за день поела целых два раза, а ведь, бывало, не ела днями.

— Попроси Вацлава перенести её. — Дария вытянула руку дочери к предводителю — Вене споткнулась о собственный подол.

— Дария, — Святослав сжевал губы, откашлялся и недовольно поморщился, — если он общается с Александрой, это не значит, что мы можем рассчитывать на него.

— Просто попробуй. — Губы её сложились в тонкую бледную полосу. — Я не хочу, чтобы моя дочь погибла в дороге, — она и умоляла, и требовала.

Святослав, побарабанив по спинке дивана, выпятил губу и засопел. В следующую минуту он уже стоял во дворе и чертил линию, чтоб пройти через другой мир при помощи меча.

Пришлось подождать с двадцать минут, пока Вацлав в зале собраний обсуждал с Данталианом работу приближенных высшего звена. Затихли голоса, Святослав постучал и после одобрения вошёл, настороженно оглядевшись в поисках гуанимов.

Посреди зала стоял длинный диван, как раз для всех Посвящённых гуанимов, два кресла и круглый высокий стол, на котором были раскинуты все бумаги, карты, заметки. В остальном — пусто. Да и аляповато: синие обои с золотым узором, красная мебель, коричневый стол. Точно комнату ну никак не хотели оформлять, а как пришлось, то сделали необходимый минимум с явным неудовольствием, чтоб и находиться в ней не хотелось лишней минуты.

— Вацлав, у меня к тебе маленькая просьба, — начал Святослав с самого главного.

— Слушаю. — Гуаним сел, жестом приглашая сесть и его.

— Перенеси меня с Венесуэлой в одну клинику, к знакомому, в Германию. — Но волхв не садился, а сам протянул руку другу, давая понять, что нужно помочь прямо сейчас. — Общество узнать не должно, мы тихо...

— Хорошо.

— Что вот так просто? Хорошо? — волхв насупился, не зная выразить удивление, неверие или радость.

— Я ведь не принимаю участия в лечении. — Веки гуанима уже раскрылись шире, готовясь принять образ комнаты Вене. — По сути, если придерутся, то оправдание придумаю.

— Сам говорил не помогать, и сам... — засопел Святослав.

Вацлав не ответил, а только нарисовал на губах подбадривающую улыбку.

Перенеслись. Дария незамедлительно поклонилась гуаниму, а Венесуэла зажала между пальцев кусок материнской шали.

— Не стоит бояться меня, — выдавил Вацлав, уязвленный реакцией.

— Я не тебя боюсь, — рука её подалась к нему в подтверждение.

Он бережно обхватил ладонь Вене, Дария передала Святославу небольшой мешочек с самыми необходимыми вещами дочери, и под вой злого ветра тройка перенеслась в клинику, к невысоким кованым воротам у пушистых пихт.

В противоположность родному миру страна поддержала светом и спокойствием: ветер не хлестал ветками по окнам, небо не накрывало головной болью, стены не сжимали лёгкие. Клиника, где пациентов сопровождали сестры милосердия, а каждый доктор так горел своим делом, что забывал прерывать работу ради сна, приняла ухоженным садом.

Но радостным прибытие не было: Венесуэла, почувствовав под ногами чужую землю, свалилась в руки Вацлаву. Волхв и гуаним переглянулись.

Последний приложил ладонь к виску Вене и прислушался к дыханию.

— Сознание потеряла, — заключил он.

Святослав беспокойно ощупал лицо подопечной, подергал её за щёки — никакой реакции.

Тогда положил кулак ей на грудь, второй рукой взял запястье, а щекой старался ощутить тепло дыхания. «Слабо-слабо, но есть», — передал он глаза в глаза.

— Воздух здешний не подходит? — предположил он.

Вацлав под смятенные переговоры сестер поспешил отнести Венесуэлу к назначенному врачу.

Доктор — седобородый мужчина лет шестидесяти с единственной особенностью в виде мешков под глазами размером с щёки — без дополнительных указаний прощупал сонную артерию больной и поднес монокль ей под нос, уловив им пар дыхания.

— Как долго в таком состоянии она находится? — спросил доктор на языке своей родины и приложил пальцы к подбородку.

— Ей здесь плохо стало, — ответил Святослав на ломаном немецком. 

— Здесь в Германии? — доктор то закрывал, то открывал рот.

— И так сказать можно.

— Положите, положите её сюда. — Доктор указал на кровать. — Мы проведём осмотр, а вы можете подождать в холле. Сестра вам бумаги выдаст.

Святослав обреченно кивнул, а как вышел с Вацлавом за дверь, проронил:

— Спасибо.

— Мне подождать с тобой? — он ловил озабоченный взгляд друга.

— Нет, конечно, необходимости нет, — рассеянно проронил он и тут же поспешил добавить: — Но сделай милость, приди через неделю. Если они не скажут, что могут помочь, я лучше заберу её домой.

— Хорошо.

— Спасибо, — бормотал он уже в полузабытьи.

Вацлав не сразу перенесся к себе домой — не преминул заскочить в орденскую гостиную: там могла быть Александра, выполнять задания или читать.

Опустевшая гостиная очень напоминала приемную: деревяные коричневые панели, камин, мягкий диван, кресла, тяжёлые теперь хвойного цвета шторы, подушки, картины — среди них обнаружилась и новая работа Феликса. Из бросающихся отличий: две стопки стульев в углу, растения в горшках на каждом подоконнике, склянки в книжных шкафах, куда и лампы, и деревяные статуэтки, и коллекция пород и минералов, и корабль на горне, и рога козы, и часы-весы поместили между книгами, свод правил в рамке над камином и вместо украшений — макеты и чертежи оружия. Но Алекс тут среди всех предметов никак не обнаруживалось.