Приключений час

Когда мне исполнился двадцать один год по человеческим меркам, опекуны с напутствием «берегите друг друга» послали нас бродить по свету, помогать людям и набираться опыта и навыков, которые могли бы из нас сделать самостоятельных, образованных мужчин. Всем ремеслам, которые они знали сами, нас обучили, читать и писать на нескольких языках тоже, так что мы были более чем готовы. Каждому в путь выдали по лошади, кольчуге, топору, луку, паре кинжалов и рогатине — вооружили лучше некоторых рыцарей. 

Только вот и мы, и воспитатели искренне надеялись, что применять против людей ни одно оружие не придется.

Пока мы ходили с наставниками по миру, мы почти не замечали ни голода людей, ни их губительной нищеты, ни их болезней, как не замечали в противовес всему богатства знати, её высокомерия и неугомонного аппетита к власти, деньгам, статусу — всего, что, как им казалось, позволяло не скатиться к тем же, кого сами мордуют.

Я и тогда не мог взять в толк, неужели все те мнимые властители настолько глупы, чтоб не понять: они оттягивают то, что охватит мраком и крахом тем сильнее, чем они усердствуют в попытках влезть по иерархической лестнице и запереться в тесной ячейке, как в гаранте безопасности — и если не их головы расплющат острогранные короны, то их потомков удушит ядом угнетенных.

Момент пришел: заметили во всех гранях уродства. Святослав реагировал фырканьем, мрачнел, опускал голову и плевался с одним лишь словом: «Душегубы», — так называли нас, гуанимов, которым тогда вразумительного наименования ещё не дали. И я за ним опускал глаза. Мы не видели руки вседержителей, но свято верили — в каждом слове, в каждом занесенном ударе плетью, в каждом умирающем от голода — всюду она, незримая, руководит.

Брало отчаянье, а мы всё продолжали идти вперед, ведомые указанием наставников.

Денег нам вполне хватало: работу мы могли найти везде и всюду. Не знаю, благодаря ли это тому, что я изучил многие культуры и знал, как кому поклониться или протянуть руку, или из-за радушного Святослава с не слезающей глупой улыбкой, или всё потому, что наша сила и навыки были востребованы всеми сословиями.

Так что люди обычно говорили нам: «Чувствуйте себя как дома». И мы им отвечали: «Мир и свет вашей семье», — вернее, отвечал я, так как Святослав в языках был не так силен. И чтобы не чувствовать себя хуже меня, не скромничал напоминать, что у него есть масса других достоинств, а потом и подтверждать это в глупых соревнованиях. Приходилось с ним то бегать наперегонки, то подымать бревна, то влезать на деревья — делать все, что Святославу только в голову приходило, лишь бы самоутвердиться. Без рукоприкладства тоже не обошлось, что для мужской дружбы не было чем-то противоестественным, но иногда эти стычки выходили за рамки — и нам приходилось, как непутевым разбойникам, ходить с синяками и разбитыми носами. Если быть точным, с разбитым носом ходил я, но тогда Святослав несколько дней не прекращал извиняться.

— Мы уже не дети, чтоб такое творить!

— Да понял я, понял, говорю же, последний раз, — бубнил он, швыряя листья под ногами.

— Знаю я твой последний раз. До первого разногласия, — фыркнул я, ощупывая едва целую переносицу.

— Да не мели ерунды, такое редко случается! — Свят энергично замахал руками.

— Угу, всю юность прохода мне не давал, буду знать, что это называется «редко». — Я повернулся к другу, не отнимая рук от носа.

— Это было десять лет назад, хватит дуться!

И тогда я замолкал, принимая ещё долю маскированных извинений до тех пор, пока мы не доходили до деревни, где Святослав уже искупал вину тем, что брал большую часть работы на себя.

Долго на одном месте мы не задерживались, и, приняв благодарности от хозяев одного края, перебирались к другому. Более всего радовали как раз-таки эти переходы. Мы видели новые страны, в которых знакомились с новыми городами, деревнями и людьми, наслаждались природой, спали под ночным небом, преодолевали препятствия и верили, что вопреки влиянию истинных правителей мира делаем мир чуточку лучше. И, если бы не несколько неприятных моментов в виде моих вечных простуд, бушующей погоды, встреч с нахальными животными, долговременных голодовок и подвернутой ноги Святослава, приключения нашего первого года сошли бы за счастливые.

Святу вообще не очень везло на ноги. Как-то раз, пока мы перебирались морем в очередной невиданный край (причем совершенно бесплатно за то, что обязались обучить некоторых матросов читать и писать), на нас напали морские разбойники. Они были тогда нечастным явлением, однако же нам выпала удача. Только вот в бой нам не довелось вступить, не из трусости, а из случайности: Святослава придавило обломком мачты. И пока я его вытащил, раз отбившись от пирата, которого потом заколол наш капитан, бойня уже закончилась нашей победой.

Святослав был рад больше всех, потому что ему не пришлось никого убивать, а поэтому возносил благодарности небу и не расстраивался из-за того, что ещё три альер после травмы хромал.

А травм у него было и без этого очень много, учитывая его причуды. Друг мой неугомонный и любвеобильный почти в каждой деревне и городе находил себе барышню, с которой строил в совместном воображении картинки будущего. Не только картинками они занимались — и я поражался тому, как Свят помнил каждую из девиц: совершенно ненужные мелочи, где у кого была родинка и какие ленты вплетались в волосы. От воспоминаний лицо его ловило солнце, даже после того, как ему прилетали тумаки от недовольных опекунов девушек.

Один раз на нас ополчилась целая деревня.

Я ещё не успел проснуться, как Святослав с одним ботинком на ноге, а вторым в руке потянул меня за рукав.

— Святослав, то, что ты выспался, не значит, что пора вставать всем, — промямлил я, не открывая глаз.

— Нас сейчас убьют, — прошептал он, не прекращая тянуть меня за рукав.

И в подтверждение его словам за дверью послышались крики: 

— Где этот ублюдок?!

— Дяденька, со мной никого не было!

Но этот дядя не успел предъявить как аргумент шляпу Свята, ведь аргументом стал сам Святослав.

Он так и остолбенел с моей рукой у груди, в бестолковом желании слиться с соломой.

И потом уже я потащил Святослава, уворачиваясь от вил дяденьки, а за ними и от лопаты братца, после которой следовала метла маменьки. От метлы я уже не увернулся — тогда Святослав включился в действие, толкнул меня к стогу сена и прикрыл собою.

— Что ты сотворил с моей дочкой? — уловчилась схватить его маменька.

— Клянусь, ничего не успел. — Святослав отмахивался от матери, пока дядя пытался насадить меня на вилы.

— Он, правда, не успел, дяденька! — вклинивалась девушка. 

Должен отдать ей должное за смелость.

— А что он должен был успеть? — взревел дядя, пока брат от гнева едва не ломал черенок лопаты.

И тогда я вырвал Святослава из рук маменьки, получив ещё один раз по голове метлой вдогонку.

— Убью! — кричал дядя. Брат вторил ему мычанием.

Вслед нам летели уже грабли и вёдра с помоями, и другие жители деревни, прознав в чём дело, подключились к крикам и метанию инвентарем. Пришлось ускориться в два раза, чтобы не уловить спиной серп, а то и топор.

— Хорошая утренняя разминка, — выдохнул Святослав и упал на землю, как только мы оторвались.

Я свалился рядом и ещё пять озаль пытался справиться с дыханием. А вот когда отдышался, со всего размаху потщился дать дурачку-другу затрещину.

— Эй, я и так чуть не умер, а ты ещё добавляешь. — Его спасло то, что он ловко уклонился..

— Это ты нас чуть и не убил! Ты совсем в штанах удержаться не можешь?!

— Да, думаю, буду без них ходить, — блаженно вздохнул он, сорвав бутон ромашки.

Ошалелый.

— Нас тогда ни в одну деревню не пустят, — бурчал я, пока незадачливый друг безмятежно нюхал цветок за цветком.

— Пустят-пустят, а то кто ж им вести передавать будет? — Он раскинул руки и зажмурился, чтобы наслаждаться прикосновениями солнца.

Я ещё раз пихнул его и встал, не забыв добавить: 

— Ты лег прямо в грязь.

— Где? — спохватился Святослав. — Отмоюсь, — улыбнулся он и потряс спасенным сапогом, радуясь, что не потерял его.

Эта история его ничему не научила — он с тем же успехом продолжал портить нам репутацию, уменьшая шансы быть принятыми. Слава разошлась далеко. А Святослав всё не мог угомониться: и всё подначивал меня к тем же бесчинствам.

Но я не мог любить так, как он.

Святослав поначалу считал это дефектным, пророчил мне одинокое будущее, упрекал в чрезмерной мечтательности и неумении ценить доступное и реальное. А потом извинялся за свою резкость. Мне не было на что злиться, к тому же я выиграл этот глобальный спор, когда Святослав нашел себе ту, что смогла вписаться в его семейную картинку так плотно, что сама стала этим целостным образом. Но до этого ещё не один рениуто пока мы годами исследовали мир.18  Рениуто — единица измерения времени гуанимов, равная 115 годам.

Не раз нам приходилось обходить города и целые страны, избегая войн и набегов, и поначалу мы едва не впутывались в неприятности, вскоре же научились осторожности и внимательности. Приходилось следить за событиями, настроениями народов, планами правителей и религиозных фанатиков, и кто знал, что мне это пригодится в «новой» жизни.

Поле брани обычно не затрагивало мирный народ, судьба их миловала — как-никак производящее население всегда рассматривалось как опора экономической жизни — так миловала и нас. Но в какой-то момент мир, скрывающий острые грани, выставил их напоказ и подцепил углами — однажды нам не удалось избежать опустошающего зрелища. Тела, гарь, внутренности и иссохшие слезы. Человеческий след.

Святослав бегал от одного дома к другому в надежде найти живых, а находил лишь ещё больше трупов, вывернутых наизнанку смертью.

Я исступленно ходил за другом, пока он не остановил меня перед телами, изувеченными пытками. Он пытался закрыть их собой, чтобы оградить меня от мрака — тщетно: и вида разодранного пальца хватило, чтобы запредельный болевой шок затмил рассудок.

«И здесь вы?» — задал я вопрос незримым вершителям. 

Мир ответил гудением тишины.

После этого никакими уговорами нас нельзя было заставить продолжить путь — не дойдя до пункта назначения, повернули обратно.

Мы поспешно убегали от самой природы ужаса, молчали, скрывали все переживания, отворачивались друг от друга и долго не решались начать самый обыденный разговор, точно за ним могли бы опознать перемены. Так оно и было: и голоса, и лица сохранили на себе гравировку боли на всю жизнь.

Не могли мы больше оставаться у людей, не могли их видеть и выполнять свой долг — помогать им, ведь он казался бессмысленным перед кратковременностью результата. И тогда, чтоб оградить себя от повторного удара, мы бежали от людей, и бежали за подсказкой, успокоением, утешением.

Только утешения не было, и Димитар встретил угрюмым «явились». Правда, Халдвард весь ущерб минимизировал своими крепкими объятиями и чесночным хлебом. А когда Святослав задремал, Димитар обратился ко мне, удивительно ласково:

— Помоги мне воды принести.

Я без вопросов и возмущений взял ёмкости и пошел за ним к роднику.

— Ты не хочешь домой к себе вернуться, посмотреть, что да как? — спросил он, как только журчание родника заласкало слух.

— Домой? Я ведь дома, — озадачился я, так и остановившись с неполным ведром.

— Вацлав, я о твоей родине. 

— Но что меня там ждет? Я не хочу и знать о ней. — Я так увлекся, что пропустил момент, когда вода перелилась мне на ноги.

От холода повело шаг в сторону, и Димитар сам наполнил второе ведро.

— Это необходимо, — убеждал он, пока я пытался вытрясти воду из сапога. — Ты должен помнить о своей крови и обязанностях перед земляками.

Я не был согласен — ни единой части души не приносила радости эта необходимость, а только мрачную тяжесть. Я не был готов идти после увиденного даже за мечтой, а здесь мне предлагали заведомый ад.

— Сходи на разведку. Небось там будет нужна наша помощь.

— Но как я должен знать о делах душегубов? — Я неосознанно начал высматривать в лице наставника признаки безумия.

— Мне не они надобны. Посмотри, как изменилась твоя страна и что ты можешь ей дать. — Одна из непонятнейших для меня фраз: кому, как не ему, знать, душегубы всё прознают и поправят, если вообще дадут подобраться и на что-то повлиять. Но прежде всего должен был объявить о другом:

— Димитар, это тебе важно не забывать о корнях, для меня же родины нет. 

Я постарался перехватить его взгляд, но он настойчиво следил за течением родника.

— Пойди, — уговаривал он уже мягче, и перед этой мягкостью, превращавшей приказ в просьбу, я остался безоружным.

— Святослав намеревался ещё обучиться здесь...

— Без Святослава. Для него есть работа, — остановил тот меня, присев у набранных ведер.

Я несколько энже не мог сказать ни слова, оглушенный воем предстоящего одиночества.

— Но как я без него? Мы семнадцать лет вместе, шесть из них бродим по свету и... — Я ступил к опекуну, чтобы только отступить назад от его взгляда.

— Вацлав, ты должен научиться справляться сам. — Димитар выплескал раздражение. Тогда, когда выражение его лица противоречило эмоции гнева, оставалось почти ласковым.

— Но зачем, если мы вместе... Можем и вместе? — заговаривался я от волнения.

— В этот раз не можете. И, пожалуйста, не спорь. — Это был первый раз, когда я услышал «пожалуйста» от Димитара, а потому как мог отказать воплотить его потребность своими руками?

Я не отваживался перечить и даже не знал как, а потому опустил глаза и принялся через рукава царапать внутренний сгиб локтя .

— Что за дурная привычка. — Димитар ударил меня по кисти. — Ты только глянь, какие полосы, — вывернул он мне руку, чтобы показать красные следы от ногтей.

— Я пойду, — выпалил я, всё во избежание гнева наставника. Тогда он отпустил меня, прикрыл веки и выдохнул. Слишком тяжело для того, кому я думал принести путешествием облегчение.

Когда же Святослав узнал о моем странствии, протестовал без всякого намека на покорность:

— А подождать меня нельзя? А почему так срочно? Зачем ему одному? 

Его вопросы истекали не из любопытства, а, судя по всему, из тревоги и такого же потрясения.

Но Димитару достаточно было сказать: 

— Это необходимо.

И Свят принял приказ, хоть и на лице его застыла бесплодная злость несогласия.

— Во всяком случае, это ведь ненадолго, так? И с тобой ничего не случится. А если случится, то найду твои останки и сплавлю какому-нибудь помешанному алхимику, так что уж постарайся, — слова прошли его сквозь нервную усмешку.

— Без твоего разрешения умереть не посмею.

— Не забудь Звезду. — Во время сборов Димитар привел мне мою лошадь.

«Уже не один», — усмехнулся я себе, и мой настрой подловил Святослав. Хоть и, забегая наперед, прямо на границе с моими родными землями лошадь украли. И тогда я мог только проклинать вылазку, вспоминать хорошие дни с моей спутницей и страшиться объяснений перед Димитаром по возвращению домой. Это если бы мне повезло не умереть по дороге.

— Заменили меня кобылой, — прокряхтел Святослав и обнял меня так крепко, что послышался хруст костей.

К прощальным объятиям присоединился Халдвард, и даже Димитар, хотя опять же, я не помнил, когда он проявлял такую нежность.

— Береги себя, — сказал он мне напоследок и долго не мог выпустить из объятий. — В драки не влезай. И с дороги не сворачивай.

Лучшей заботой о наставниках и друге могло быть то, что я предельно осторожничал на пути.

Осень проводила меня холодом, и я не видел солнца всю дорогу. Лишь раз оно блеснуло закатом, когда я пересек границу, но что мне было жаловаться? Я бы благодарен за то, что не преследовали дожди. Ведь то уже была редкость. Особенно для моей родной земли.