Настоящая 2

Нас шесть альер держали в опустевшем монастыре за пять тант от ближайшей деревни, прежде чем мама, перестав по-христиански надеяться на добрую волю захватчиков, предприняла попытку сбежать. И то крах надежд подвúг её сопротивляться только тогда, когда стражники огласили: захват трона провалился с бунтом.

7. Алье́р — единица измерения времени гуанимов, равная 6 неделям.

8. Тант — единица измерения расстояния гуанимов, равная 1,9 км.

За этим объявлением недолго было ждать приказа об убийстве пленников, вот мы и не ждали.

— Главное, добраться до деревни. Там и спросишь, где Олаф. Он устроит тебя в безопасное место, — шептала мама, впихивая мне завернутый в рушник хлеб.

— А ты? Ты разве не со мной? — Я не спешил прятать его за пазуху.

— Я их отвлеку — и у тебя будет больше времени. — Мама взяла меня за руки. — Если бы я знала... Если бы я только подумала, что всё будет не так, как обещали, мы бы смогли вырваться раньше. — Она убрала прилипшие волосы с горячего лба и болезненно поморщилась. — Но теперь, — сосредоточенным взглядом прервала она и свои сожаления, и мои попытки утешить, — Вацлав, твоя задача — добраться до деревни за рекой, помнишь, мы проезжали ее? Олаф — запомни имя: тебе нужен он. — Почти каждое слово её сопроваждало беспокойно озирание. — Когда нас выведут на прогулку, я отвлеку их, а ты не стой, беги немедля.

— Я без тебя не пойду, — вскрикнул я.

Ее ладонь зажала мне рот.

— Тихонько, — шикнула она. — Бог милостив, сыночек, он поможет мне. И тебе поможет, только беги.

— Нет, мама, мы сможем сбежать вместе, сделаем подкоп, перелезем через стену, обманем стражников... — с запалом начал я, но мама прервала.

— Вацлав, времени нет.

— Мама, — заныл я — и тогда она прижала меня к себе.

— Меня никто не тронет, чудо, а вот ты в опасности, — солгала она. А я поверил. — Все, что мне нужно, чтобы ты сбежал. Не подведёшь?

Тоскливо. Сейчас ещё более тоскливо, чем тогда, в момент побега. Я уже сомневаюсь, что записи могут чем-то помочь. Думал, воспоминания стали тенью, а оказалось, перед ними я становлюсь тенью, плоской, ветхой — встряхни и выброси.

Зачем мне восстанавливать целостность образа матери? Зачем выстраивать деталями из её поцелуев, поглаживаний, слез в глазах цвета моря, бледности, усталости, нежности округлых бровей, если я и так не могу отделаться от него во снах?

Да, моя мама не была святой. Старалась таковой быть, но тяжесть горя раз за разом искажала её добрые черты, обращая лицо в животную маску. И тогда она со всей накопленной яростью раненым зверем набрасывалась на меня как на источник горестей.

В такие моменты она могла швырять в меня иконы, хватала за шиворот холодными закостенелыми руками, царапала ногтями, бледнела, краснела, истощенно задыхалась от слов и наконец с новым приступом безумства выливала их, сковывала ими, ломала куда сильнее, чем отец. Ведь она имела больше власти. Но я не хочу хранить в памяти такие воспоминания: я понимаю её. Ведь всему виной было её несчастье, абсолютное, отчаянное. Это оно её ослепляло, оно не позволяло увидеть мою любовь, насладиться ею, наполниться, заставляя стремиться к той любви, которой никогда не достичь. В других обстоятельствах она была бы нежнейшей женщиной, но то издевательства моего отца, то его заточение, то наше с ней пленение руками его убийц, не оставили ей выбора. А потому как я могу винить её, как могу укорять, очернять вспоминая.

— Нет! — крик матери.

— Да, — слово отца — всегда последнее.

А затем в размытых декорациях мне раз за разом приходится укрывать маму от побоев, попадаться под удар, принимать оскорбления за унижениями — и уже не бояться. Не от боли прятаться, а защитить — вот что становится основным среди рваных отрывков. Если выходит — мама называет меня своим рыцарем, а если нет — начинаю заново.

Может, отец невзлюбил её за то, что она принесла такого неудачного наследника, как я, а может, дело было в любовнице и внебрачном сыне: они, напротив, надежды оправдали, и оттого ему ещё горестнее было, что любимый сын его — всего лишь бастард. Неважно, почему, важно то, что я рано понял, насколько нежеланный. И сначала я хотел заслужить расположение, доказать, что чего-то стою наперекор утверждениям о никчемности — но итогом: я говорил не так, сражался не так, ел не так, стоял не так, думал не так, и даже если делал так, открывал, что «так» теперь «не так». Так что я оставил попытки и уже воспринимал отца не как родителя, а как помеху нашему с мамой счастью. С того времени не стремился понять и полюбить его, хоть и мог проделать тот же трюк, что и с мамой: найти обстоятельства, которые вынудили его так поступать. Но тогда я не просто не мог этого сделать — я не хотел.

Впрочем, моих любви и понимания ему не нужно было.

Но это уже далекое прошлое, а если вернуться к побегу, то он едва не сорвался.

Дело в том было, что стражники не хотели выпускать нас: уже ждали приказа о приведении приговора в исполнение. Мама едва уговорила проводить нас подышать, ссылаясь на плохое самочувствие. На удивление стража смиловалась, только вот далеко теперь не отпускала.

Обычно нам позволяли гулять почти у леса, под строгим надзором, разумеется, но всё же. А тогда нам не дали воли пройти дальше холма, на котором и стоял монастырь.

Стоило только маме двинуться чуть далее воображаемой границы, как стражник рыкал:

— Назад!

Приходилось отступать.

Действовать мы начали только тогда, когда надзиратель объявил: 

— Нагулялись? Пора греться.

Вот тогда-то мама, подведя меня к самому краю холма, дала команду: 

— Беги. За лесом река.

Но ноги, напротив, вросли в землю. 

— Я найду тебя, беги.

— Что вы шепчетесь? — стражник направился к нам.

Тогда-то я и рванул. 

И под крик матери, вцепившейся ногтями в глаза тюремщика, я почти слетел вниз. Вся стража побежала за мной. Мама и им сумела перегородить дорогу, бросившись прямо под ноги.

И пока стражники смогли оторвать её и бросить на землю, я уже был у леса.

Там и оглянулся.

Мне нужно было слушаться и выполнить поручение мамы — но ведь это была моя обязанность защитить её. Да, я был ребенком и толку от меня не было, но в тот момент я себя воспринимал достаточно взрослым для такого выбора.

Мама, увидев мои колебания, помахала рукой, прогоняя и торопя. Глаза её тонули в слезах, под носом растекалась кровь, краски эмоций боролись на лице, пока голос шептал приказ бежать.

И я подчинился.

Страх размывал деревья и кусты в широкую полосу, а я несся, отодвигая минутную стрелку смерти назад. Ветки, корни путались в ногах, и я сбивался, за что дыхание вырывалось паническими клочками. Шаги карателей я не просто слышал — чувствовал вибрацией земли, почти в ожидании поражения. И всё же бежать продолжал.

Мимо уха что-то прошипело, и мне не нужно было долго перебирать догадки, чтобы понять: летят стрелы. Оглянувшись, я оступился — и покатился кубарем в овраг. Я бился боками, ногами, расцарапал лоб и руки, потерял хлеб, но, казалось бы, неприятность, а помогла немного оторваться от преследователей. И тогда вдохновляющая новость не могла оказаться ничем иным, как знаком скорой удачи, подняла на ноги, и я, уже не замедляясь, озирался, с надеждой улавливая блеск тяжелой брони преследователей. Был шанс, верил я, что они не доберутся до меня, но только нужно было бежать ещё быстрее.

А бежал я к обрыву.

Перед ним и остановился. «Надо прыгнуть, — горло скребло в попытке сглотнуть, — прыгнуть так, чтоб не разбиться». Но до реки лететь было с десять мирафо, а во мне не набиралось и одного, потому я медлил, пока стрелы не вырвали клочки земли за спиной. Выбора мне судьба не оставила. По крайней мере того, в котором бы я точно выжил.

9. Ми́рафо — единица измерения расстояния гуанимов, равная 1,8 м.

И я начал спускаться. Выступ позволял, позволял спуститься хотя бы немного ниже, чтоб уменьшить риск того, что вода станет мне землёй и сломает кости. Но ждать меня в моём спуске никто не собирался: стрела задела палец. Я выпустил руку. Думал, успею ухватиться за другой камень. Но осознал себя уже в невесомости.

Вода с оглушающим всплеском приняла меня. 

Я остался жив, переломов не чувствовал, и теперь оставалось бороться с потоком за возможность вдохнуть.

Растерянные охранники гнались за течением, а перегнать не могли. Я почти крикнул «хах», но наглотался ледяной воды; и мой смешанный с бульканьем триумф окончательно поглотился рекой, когда привычное течение срезало и захватило за собою вниз, земля где-то под водой и вовсе исчезла, а то ли победный, то ли растерянный вопль сопроводил мой спуск по водопаду.

Я не успел испугаться, легко проскочил мимо валунов и чуть не воскликнул от удивления.

Такая удача заряжала ликованием, однако оно не могло вырваться из горящих легких, а с кашлем иссякло. Я видел берег — течение позволяло схватиться за него, и также вдалеке видел отсвет доспехов: стражники нашли дорогу вниз, а значит, хоть я и выборол себе немного времени, ко мне доберутся. Глупо, как же глупо, в отчаянии я не торопился выходить из воды. Какой толк был идти в лес, когда мне негде спрятаться, когда не мог бежать быстрее преследователей, а за холодом озноб и слабость быстро охватывали тело, размягчали и подчиняли его.

«Так. Либо умру здесь наверняка, либо выберусь и, возможно, умру», — подбодрил себя я и ухватился за пожелтевшую траву.

Но только я выбрался из потока, откашлялся и поднял голову, меня охватил исступленный страх. Незнакомый лес пугал тишиной и густотой. Водопад шумом сдавливал голову. Тьма наступала стремительно. Я вертелся по сторонам и мучился вопросами, смогу ли я найти путь? Дойду ли вообще до деревни или меня по пути съедят волки? А может, просто-напросто люди меня не примут и выдадут страже? Или же самого Олафа прирежут вместе со мной за попытку помочь?

Я медленно переставлял дрожащие ноги, продвигаясь вглубь леса, пока время нагоняло тьму и взращивало болезнь. Холод, безысходность и страх бродили по телу, перенимая управление по очереди, как враз набросились все — и я остановился, прижав руки к груди. Мне хотелось кричать и плакать, и я, закашлявшись, шлепнулся на землю. 

Может, это и привлекло того, кого я не заметил сам. 

Несколько мгновений в тишине — и я уже болтал ногами в руках незнакомца; едва с криком не рванул в обратную сторону, но так и остался висеть над землей.

Возможно, стоит описать этот момент таким, каким он был для меня, когда я постепенно узнавал имена и особенности попутчиков, а не с позиции взрослого, что уже знает, чтó к чему пришло. И не только этот.

Что ж, так и сделаю.

— Тихо-тихо, ты откуда здесь? — Голос был таким умиротворяющим и теплым, что я поднял на его владельца удивленный взгляд.

И увидел в его глазах целый мир. Целый радужный, светлый мир, сулящий убежище. В нём я выловил маленького себя — и не заметил, как улыбнулся.

Но сказать ничего не мог: язык онемел, губы дрожали, глаза же так и норовили напустить темноту.

— Пойдем. — Странник опустил меня на ноги и потянул в покров чащи.

И я пошел, полагаясь лишь на свои ощущения. Тогда было так спокойно, так безопасно, что я и не задавался вопросами: почему так хочу следовать за ним, почему не боюсь.

«Я выжил», — торжествовал я при виде костра, совсем не ожидая подвоха.

У огня виднелись три силуэта лошадей и два человеческих силуэта: мужчины — он сидел, оперевшись о навершие меча подбородком; и юноши лет пятнадцати по человеческим меркам. Мальчишка с волосами цвета перламутрового солнца вертелся у лошадей, ласково гладил их, разговаривал и подкармливал морковью. Его взрослый наставник уставился на нас и гаркнул что-то парню, на что тот повернулся и приоткрыл рот.

— А-а-а-а... — Юноша хотел что-то сказать, но мужчина рядом с ним перебил его, дав задание:

— Дай свою сменную одежду, — говорил он, как и мой спаситель, на языке родины моего отца.

Парень радостно поскакал к вещам.

Меня пробил озноб. И так раскалывающаяся голова пошла кругом, тошнота отдалась резью в желудке, и ноги не удержали — мой спаситель усадил меня на бревно и потянулся к своей дорожной сумке. Пока он доставал травы и коренья, его попутчик поставил котелок с водой на костер, а парнишка принес сверток, ткнул его мне с какими-то словами, на что я только скрутился, ухватившись за голову, и задрожал. Он озадаченно хмыкнул и уныло уставился на взрослых.

Мне сказали "один". Почему мне сказали "один" и сказали ли? Из тысячи цифр вокруг меня закружились сотни, ближе — десятки, ведь десятки ближе сотен к единице, так? И я увидел впереди всех десять цифр, вразброс, но выстроившихся рядом, и не смог определить. Четыре. Восемь. Пять. Три. Три ведь это один?

Выглядит как бред, бредом и было, и именно в нем я находился. Я не видел разницы и не понимал, что мне говорят, их слова не имели большего смысла, чем те, что бродили по уму, и потому мой мозг не мог их воспринять.

Но бред настиг меня, и я не помнил уже ничего, кроме вспышек света от перемены дня и ночи, и осознал я себя спустя несколько дней только под грудой листьев.

Меня переодели, отчего бы я жутко смутился, если бы не впал в бессознательное состояние. Свою верхнюю одежду эти мужчины пожертвовали мне, и всё же по ним нельзя было и заподозрить, что на улице поздняя осень расцветала в заморозках.

— Он очнулся, — воскликнул парень на своем родном языке и вскочил на ноги. К счастью, я учил его, как и многие языки, так что мог не просто понять, что мне говорят, а и запомнил, на каком языке должен ответить.

Юноша подергал меня, точнее надавил на кучу листьев и вещей, и сказал, коверкая уже мой язык ужасным акцентом:

— Я тебя покормлю, ты можешь двигаться? — Под этим навалом не могу, — прохрипел я.

— Не понял? — переспросил он, подавшись вперед.

— Листья, — пробормотал я уже на его языке, едва дыша. 

— Воды дать? — Он снова ничего не разобрал.

— Напои его, — приказал один из мужчин.

Впрочем, я уже мог отличить их по голосу. Тот, кто нашел меня, обладал глубоким хриплым голосом, его же спутник грудным и чистым, да и интонации у второго были неотзывчивыми.

Пока парень набирал отвар, я разглядывал своих спасителей, в послебредовом мутном состоянии хватаясь за каждую деталь. Возраст у первого, того, что привёл меня сюда, подходил к сорока человеческим годам, а второй был моложе, как раз на итта, пытался определить я. У младшего длинные пепельно-русые волосы были перетянуты очельем с рунами и серьгами, у старшего темно-каштановые, сострижены у висков. Зато борода у моего спасителя была куда объемистей и напоминала упитанного енота, свернувшегося клубком, другой же поддерживал более изящную форму, что открыло его странное украшение — грецкий орех на шее.

10. И́тта — единица измерения времени гуанимов, равная 7 годам и 2 месяцам.

Из доспехов на моем дюжем спасителе была бригантина, на боку висел кистень, с другой стороны топор; на его спутнике кольчуга, из-под которой выглядывала стеганка, а из оружия — меч. Ко всему, у лошадей (у двух из них гривы была заплетены в косы), стороживших припасы, лежали два колчана, полные стрел, щит, рогатина, а на боках животных — два шлема.

Шуршание позади отвлекло меня от наблюдения, я постарался вывернуться под листвой так, чтобы углядеть, не стражники ли идут.

Беспокойство дало толчок, и я попытался выбраться из-под навала. 

— Куда-куда? — запротестовал мой спаситель.

— Мне идти нужно... Человека найти, он должен помочь мне, — объяснялся я в неуклюжих потугах. — Мама осталась, ещё скорее... Может... Успеет.

Куда я собирался идти, и сам не понимаю — бред ума оставил одну цель, не заботясь о средствах, так что я держал в голове задачу — дойти до Олафа, но не додумался хотя бы спросить у спасителей направление.

Мир всё ещё расплывался, и от моих движений он всё больше давил на глаза.

— Дай ему, — спаситель поторопил юношу.

Парень, не реагируя на слабое сопротивление, взял меня за щёки и влил в рот терпкую жидкость. Я закашлялся и с протестом потребовал:

— Пустите, мне мать надо...

— В таком ты состоянии из лесу выйти не сможешь. — В расплывающемся мире послышался голос, то ли юноши, то ли спасителя, то ли третьего странника — я уже не различил, а спустя минуту головокружения глаза закрылись, и я способен был слушать только замедляющееся биение сердца.

Первой фразой после пробуждения было:

— Никто рядом не проходил? Вы никого не слышали?

И это были мои слова, вырвавшие меня вспышками погони из дремоты.

— А кого мы должны были слышать? — Мой спаситель перебирал стрелы в колчане и проверял их оперение.

Я не ответил: не хотел навлечь на себя подозрения, не хотел принести неприятности и накликать на спасших меня людей беду. Снова пошевелился, уже стараясь дать задеревеневшему телу движения, и поднял просящий всё ещё туманный взгляд на спасителя:

— Мне нужно торопиться.

— Зачем? — спросил уже другой попутчик, которого и не было в поле зрения.

Мой же спаситель одним жестом указал куда-то, и возник тот же юноша, теперь с другой миской.

— Я... Я не могу сказать: это может навредить вам, — признался я и дернулся, не желая больше принимать снотворных напитков.

— Ешь, — попросил юноша и нахмурился, пытаясь не расплескать похлебку.

«Так, пахнет яблоком, луком и рыбой. Не усыпят, значит».

Он набрал ложку и поднес мне ко рту, и на это я, напротив, сжал зубы. «Еще бы меня не кормили как маленького», — возмущенно фыркнул и снова дернулся.

— Я сам поем, только снимите с меня это, пожалуйста. Я очень благодарен, но... — зашевелил я рукой, которой сразу же попытался раскопать себя.

— Лежи, тебе нельзя в холод. И ешь. А потом послушаем, как ты тут оказался, куда собираешься и по какой причине в такой пустынной местности рыщут стражники, — огласил младший из мужчин.

Я так и замер с открытым ртом, чем юноша проворно воспользовался и впихнул туда ложку.

Юшка прошла с таким трудом, будто бы я глотал кость.

— Здесь были стражники?

— Как были две ночи назад, так и ушли с явным нежеланием возвращаться, — с хриплым смешком хмыкнул мой спаситель.

— Вы их прогнали? — Из меня вырвался выдох облегчения, сказал бы я, если бы его не сжало мыслью о том, что преследователи могут вернуться с подмогой.

— Ты натворил что-то? — Мой спаситель одним движением сложил все стрелы обратно в колчан.

— Нет!

Мужчины переглянулись — ожидая продолжения.

Слова тяжело осели в груди: я не мог без ужаса вспоминать побег. Весь страх и неизвестность, в которых мы с мамой жили последнее время, так и нахлынули, грозя забрать обратно.

— Ну-ка ешь, — оторвал от мыслей юноша и подбадривающе улыбнулся.

Я нехотя согласился и отвел глаза в сторону.

Не успел я и доесть, как вместо сытной юшки в рот мне попал привычный горький отвар, и тогда я не смог ни задаться вопросами, ни бунтовать, ни готовить объяснения — причмокнул и уснул.

Проснулся к вечеру и встрепенулся от непривычной тишины, страшась, что меня оставили. Взрослых мужчин не было, зато присутствие юноши, поддерживающего костер, вернуло тепло безопасности в солнечное сплетение. Парень глянул в мою сторону, улыбнулся и оживился:

— Халдвард и Димитар уже целый день где-то бродят, а я тут сижу один. — Наконец-то он назвал имена попутчиков.

— И не боятся оставить тебя? 

Ответом мне стала радушная улыбка.

— Меня звать Святослав, — протянул он мне руку, но тут же спрятал её с неловким пониманием того, что я могу только высунуть голову из-под завала.

— А меня Вацлав зовут, — улыбнулся я.

— Где-то я слышал это имя. Оно точно не здешнее, ближе к моим краям. А это далеко, — облизывался Святослав, задумчиво отведя глаза в сторону.

— Моя мать из Богемии, она меня так и назвала. А так я местный. Имя по отцу Рейган. А ты откуда? И откуда твои попутчики?

— Я из Новгорода, Димитар из Киева, только из времен Владимирской Руси, а Халдвард из земель и времен варягов, — ответил он, подойдя к лошадям. Обнял одну за морду и теперь гладил её, внимательно разглядывая мое лицо.

— Что значит времен? — скривился я, не понимая, в каком бреду можно сказать такое.

— Узнаешь, если нужно будет. — Он лукаво прищурился и чмокнул лошадь в нос.

Как нужно, фыркнул я. Мне нужно найти Олафа и спасти мать, а потом уже разгадывать чьи-то тайны. Точно. Мама.

— Что теперь делать? — непроизвольно вырвалось вслух.

— Что делать? — удивленно повторил Святослав и отошел от лошади — та потянулась за хозяином обратно.

И как мне было признаться, что я сбежал, оставив её?

— Моя мать осталась... 

Он широко открыл глаза и тут же сдвинул брови с готовностью внимательно слушать.

— Зачем же ты убегал? И куда? — помогал он мне вопросами.

— Никуда, просто убегал от своих убийц. Я бы надеялся добраться до ближайшей деревни и найти Олафа: к нему меня мать послала, а там уже разобраться, полагаясь на его помощь, — речь оборвалась на движении — я машинально начал расчёсывать руки.

— От деревни ничего не осталось уже как полгода, — осторожно подметил Святослав, глаза его сузились. — Из-за набега.

Я дёрнулся, вдохнул ртом и поморщился.

— Значит, побег не имел смысла. — С осознанием полного поражения я ткнулся носом в листья.

— Так что о матери? — допытывался он. 

— Она там осталась и...

— И?

— Я просто-таки уверен, не могли её оставить живой, раз меня хотели убить, — пролепетал я. Словам своим я не мог верить, как бы доводы ни говорили об обратном, как бы логически ни было всё предопределено — не мог мозг связать мою маму с образом покойников.

Святослав оттолкнул настырное животное, присел напротив и теперь не отрывал от меня напуганного взгляда.

— Мои наставники скоро придут. И я верю, они смогут помочь. Не тревожься, они справятся, — потрепал он меня за листья в месте, где у меня было плечо.

— Я не хочу надеяться на их добрую волю, да, они помогли, но разве я не вижу, что стесняю вас?

— Это ты из-за Димитара так подумал? Неудивительно, но, спешу заверить, дело не в тебе — он такой угрюмый, оттого что по родине скучает. Даже поделюсь маленькой тайной. Когда он думает, что никто не видит, достаёт из мешочка пучок сена с травами из его родной деревни и нюхает, перебивая запах чужих земель.

Я кивнул, улыбнувшись для приличия.

«Зачем им помогать мне?» «Зачем вообще сейчас мне помогаете», — этот вопрос я уже не решился задавать. Почему-то помогали, а, значит, в мире осталось добро, решил я, значит, этим людям можно довериться и просто ждать. Может, на моем спасении их доброта не ограничится? Нет, рисковать собой глупо. Там с десяток надсмотрщиков, да и мама...

Нет, я не хотел думать, что она мертва. Да, оставлять в живых её было незачем, и всё же могла бы найтись хоть одна причина, хоть что-то, чтоб сберечь ей жизнь. «Даже если я никогда больше её не увижу, сохрани ей жизнь, Господи, я только этого хочу, пусть будет жить», — звучала одна молитва.

Вернулись опекуны Свята с полной сумкой припасов. Где они могли найти свежий чесночный хлеб, удивился я, когда, кроме моей «тюрьмы», за пять тант, а после уничтожения деревни ещё больше, никого не было. Причем хлеб тот был ещё теплым, так что даже фантастическую мысль, что взяли они его в покинутом монастыре, пришлось отбросить: хлеб и другие припасы нам привозили. Сейчас-то я могу понять, как они его достали, но тогда вглядывался в сумки, надеясь найти ответ.

— Святослав, всё было спокойно? — Мой спаситель потребовал отчета, доставая овощи для ужина.

— Да, Халдвард. И птица не пролетала, — уверил он его.

«Ага, это Халдвард, значит». — Наконец, я узнал его имя. 

Он вопросительно указал на меня взглядом.

— Вацлав только проснулся, и я как раз горячего отвара приготовил, — последовал оживлённый доклад.

— Умница, — похвалил его Халдвард и взъерошил ему волосы. — Как ты себя чувствуешь, Вацлав?

От близкой теплоты их опеки я ссутулился и затвердил мантрой: нужно действовать, двигаться, забрать мать.

— Мне легче, спасибо. 

«Святослав говорит, помогут, но может ли он ошибаться? Мне ведь и так сколько помогли, скрыли, вылечили, подвергли себя опасности, да и сидят на месте опять же из-за меня. Нельзя полагаться на его слова, нужно думать, как самому...» Но и на себя положиться я тоже не мог.

Я лежал и признавал: было куда милосерднее умереть в лесу или от рук стражников, тогда я хотя бы не знал о своей беспомощности. А так я не мог помочь ни себе, ни матери, был обузой для странников и не мог остановить наплыв самоуничижения.

— Халдвард, разгреби нашего скитальца, мы пока со Святославом за водой сходим,— распорядился Димитар и поманил рукой воспитанника.

— Но вода есть, — отметил он удивленно.

— Ещё нужно: нам в путь пора, — Димитар смерил Свята взглядом — и тому только и осталось, что последовать за наставником, подобрав несколько металлических ёмкостей.

Меня же вытянули из навала и сразу напоили отваром — этот на вкус был не таким гадким и в сон меня не отправлял.

— Не холодно? — Халдвард чуть присел и повертел меня, осматривая то уши, то глаза, то рот.

— Нет вроде бы, — пробормотал я, смущенно потупив взгляд. 

— Ничего не болит? — Спаситель прощупал мои горло и лоб. 

— Нет, — кивнул я, удивляясь затихающему голосу.

— Идти, значит, сможешь? — Халдвард встал и положил мне руки на плечи.

Я только утвердительно мотнул головой.

— Ты ведь из того монастыря сбежал? Больше ведь неоткуда, да и мы проследили, туда часть стражников вернулась. — Спаситель усадил меня на бревно, сел рядом и перешел теперь к осматриванию своего меча, необыкновенность которого считалась, хоть и не распозналась, уже тогда.

Этот кивок уже едва отметился.

— Зачем же тебя там держали? — Он гладил ладонью лезвие и не упускал ни единой моей реакции.

— Я...ничего плохого не... — попытался ответить я, но признание давалось с трудом.

— Я знаю, — успокоил он меня понижением тона и бережно вложил меч в ножны.

— Откуда же?

— Глаза эти слишком стары, — наклонился он так, что можно было разглядеть крипты радужки, исполосованные тем светом, какому мир не должен был оставить шанса. — Они видят, что у тебя сильное сердце. Такие глубины не способны содержать зло.

Если бы.

— У нас королевство маленькое, — начал я, стряхивая с себя кусочки листьев, чтобы только не смотреть на спасителя. — Вроде все хотят объединить в одном все маленькие, да только каждый под своим верховенством.... В общем, моего отца убили, а меня оставили. На всякий случай, чтобы править моими руками, я так понимаю, хоть и не знаю наверняка. Вот меня с матерью и заперли в этом монастыре. И всё же, видно, планы поменялись, так что мне была назначена тихая казнь, — моя речь становилась всё более прерывистой и неровной по мере того, как я говорил, пока и вовсе не спустилась в мычание.

— И благодаря счастливой встрече тебе удалось выжить, — протянул он задумчиво, взявшись теперь за осмотр стрел.

— Честно говоря, я теперь не знаю, что мне делать, — спохватился я, надеясь если не на помощь, то на совет. — Хотел к старому знакомому, но... Его уже нет. И мне мать нужно забрать.

Он чуть склонил голову в кратком согласии, ещё раз провёл пальцами по оперению стрелы и поднялся.

— Прогуляйся, на месте походи, кровь разгони, — отрешенно дал указание он и направился в ту сторону, где скрылись Святослав и Димитар.

И я остался один. 

Вначале я походил, подкинул веток в костер, размялся и попытался, насколько возможно, привести себя в порядок, но, услышав треск в стороне, мигом нырнул обратно в лиственную берлогу. Мне показалось, прошел целый арцель в настороженном прислушивании, прежде чем спасители вернулись с хворостом и водой.

11. А́рцель — единица измерения времени гуанимов, равная 0,78 часа.

— Все-таки тебе холодно? — вздернул брови Халдвард. 

Я растерянно кивнул, боясь признаться, что напуган.

— Ты скоро убедишься, что к нашим стоянкам и зверь не подойдет голодный, хоть и еду учует, — успокаивал он.

— Да-да, — весь в приподнятом настроении подтвердил Святослав, — только птички воруют зерно, белки иногда — я их орешками кормил, а ещё косули, и олень однажды...

— Ох и болтун, — со смешком вздохнул Димитар.

— Я хотел сказать, подходят только мирные, — поправился он уже более серьёзным тоном.

Никак тогда не мог найти объяснение этому — мысли поглотили нелепые догадки, и я пропустил мимо ушей кусочек: «ты скоро убедишься», так  что неловкость обступила меня ещё теснее.

— Раз тебе лучше... — начал Халдвард.

Тут сердце больно ёкнуло. Сам себе говорил, что верить не стоит, и сам же, дурак дураком, невзирая на доводы ума, втайне верил.

«На произвол судьбы меня не бросят, иначе бы совсем не помогли, но куда потом? Не будут же они со мной панькаться. А если и будут, то как же я могу просто так оставить маму?» И эти мысли клубились и тянули из стороны в сторону, затягивая на шее петлю, пока Халдвард не оборвал её убежденностью и спокойствием.

— Помоги морковь нарезать, — продолжил он. — Поедим сейчас, выспимся, вас отведем в ближайший поселок, а мы решим дела с твоей мамой.

— Но... — Я хотел, ужасно хотел, чтобы они попытались, но не мог позволить им рисковать собой.

— Мы справимся. Без потерь, — пресек он, уловив всё до единого беспокойства.

И от его широкой улыбки и уверенного тона я сам поверил. И позволил помочь.

Радость подняла меня на ноги — те не хотели поддержать моего восторженного энтузиазма — вместо них поддержал Святослав, ухватив за плечи.

«Свят был прав! Сколько страхов и волнений на пустом месте, а всё так обернулось. Конечно, ничего ещё не решилось, и мама... Нет. Я хочу думать, что она жива. И я уже уверен, что с наставниками Святослава ничего плохого не случится».

Удача попалась мне в руки, и теперь я ждал от неё щедрого подарка в виде спасения матери. Раз мне так повезло выжить, попасться надежным людям, то, несомненно, должно повезти ещё раз. И сколько бы мама ни говорила, что за любой пустой радостью придет осмысленное горе, я закрывал уши надежде, и только изредка нервно теребил рукава и почёсывал предплечья.

Ноги едва держали, а я не подавал виду и прилежно выполнял работу — Святослав всё одно, не внимая моим заверениям, терпеливо помогал мне управиться с морковкой, пока перед глазами плясали черные точки.

К следующему вечеру нас уже оставили в деревеньке, у старушки и двух её внучек. В ожидании Халдварда и Димитара мы помогали бабуле по хозяйству, Святослав варил лечебные отвары и учил мастерству, чему так была рада старушка, что напекла нам пирогов из остатков отсыревшей муки; мы успели поиграть с её внучками в салки, хоть поговорить с ними толком не вышло: они жутко смущались, да и мы тоже. Второй день мы провели почти так же. Я уже начал волноваться, однако Святослав до того был невозмутим, что его уверенность передалась и мне, и я покорно ждал, терпел тревогу и болтал с новым другом. Как же я был рад назвать кого-то другом, да и Святослав не раз подмечал, как был счастлив услышать, что теперь он будет не один.

В середине беспечного мальчишеского разговора на горизонте показались две долгожданные фигуры. Святослав рванул к наставникам, оставив меня одного кормить козлят. Посуда выпала из рук, и я замер, вытянув шею.

Я не видел с наставниками матери.

Пытался себя успокоить предположениями: они отвели её в другое место, её просто не видно за деревьями, она осталась в монастыре и ждет меня. Но чем ближе они подходили, тем с большим откликом вздрагивало сердце. Дыхание сперло, вся сосредоточенность была уведена к выражениям их лиц. Спасители хмурились, смотрели только вперед, а на лицах их осела тень скрытой серой злобы. Казалось, весь мир окутало их настроение, и не успели они дойти к дому, как небо скрыл мрак. Как сейчас помню лишь один мельком брошенный взгляд Халдварда, его брови приподнялись, но глаза остались такими же стеклянными; Димитар же не глянул в мою сторону. Но вот в его глазах горел огонь. Во всей серости единственное, что сверкало, так это его глаза.

Они прошли мимо. Святослав молча стал рядом и отвёл взор.

— Что такое? — спазм сдавил горло. — Почему они даже не смотрят на меня?

— Волхвам нельзя мстить.

Такой был высечен ответ.

Я не протестовал, не гнался с вопросами, не хотел и знать подробности казни. Просто принял итог. И зарубил его себе с предсмертным образом матери.