Настоящая

— Я решил принести вам оригинал, — заявился Вацлав через четыре дня, полных рефлексии.

Поставил портрет Катерины на диван. Святослав, пошатнувшись, отвернулся. Александра, напротив, вытянулась и засмотрелась.

Картина слишком сочеталась с местом, вливалась как родная. Только возьми и повесь её среди других — и вот тепло пройдет искорками по деревянным панелям, опустится по напольным часам к ковру, а от него к дивану, ещё тому, где когда-то лежала Катерина, гладила Александру и зазывала Святослава пальцем присоединиться к истоме. В далекие дни в приемной не нужно было ни камина, ни солнечного цвета, ни алых штор — ничего огненного. Не нужно было разбавлять холод мебелью, подушками, свечами: и без того было тепло.

— Она будет издевкой. — Волхв прикусил щёки, но голос выдал то, что хотел скрыть сам от себя.

Вацлав перекрыл картину собой.

— Мне всегда будет больно, я не хочу на неё смотреть, Александра. — Святослав поразил Вацлава искренностью и открытостью в признании чувств перед дочерью.

— Хорошо, папа, мы не будем её брать, — растерялась она. — Вацлав, ты не обидишься?..

— Нет, конечно, не обижусь, но что я могу предложить взамен?

— Ты ничего и не обязан, но если я могу попросить, то можешь показать мне свою библиотеку?

— Что? — Святослав повернулся и охнул.

— Да, отец, ты сам говорил, что она стоит того, чтобы увидеть. Сам виноват, — забавлялась Александра.

— С удовольствием, только в ответ попрошу со мной остаться подольше, чтобы познакомиться с моей семьей.

— Что? — Волхв уже взвизгнул.

— С радостью. — Александра задорно вложила ладошку в руку гуанима.

— А меня спросить не забыли? — развел руками Святослав и вытаращил глаза.

— Можно? — в унисон спросили Александра и Вацлав.

Святослав только помотал головой, в его же обреченном вздохе можно было различить согласие.

И тогда, торопясь, чтобы волхв не успел передумать, Вацлав, забыв забрать картину, перенес Александру к себе.

Сначала глазам открылась комната Афи.

Рюшки, парящие ткани, шелковые шторы, игрушки, мягкий белый ковер, длинный шкаф с таким же зеркалом, дамский столик, белые стены с голубыми узорами, такой же раскраски постельное белье и ещё много цветов: на тумбе пионы в хрустальной вазе, на подоконнике подсолнухи, в балдахине хризантемы, на балконе за окном целые джунгли из гортензий, у подножия кровати под банкеткой орхидеи, и даже на шкафу в маленьких горшочках умостились фиалки.

Через пару мгновений в дымке показалась и сама хозяйка.

— Как замечательненько, что мы можем общаться, — после коротких приветствий всплеснула руками Афи. Она уже была готова к приходу гостьи — нарядилась в любимое белое короткое платье и подвязала волосы белой лентой.

Александра не слишком раздумывала над чудесной переменой. Что удивительного в том, что кто-то ведет себя совсем ласково, когда уверен, ему не причинят вреда? Тем более в присутствии Отца не только безопасность расслабляла, но и, само собою, можно и, возможно, нужно для Отцовской радости было выглядеть милой маленькой девочкой, даже когда тебе более сотни лет. Такова была стратегия.

— После волхва его дочь, кто бы мог подумать. — Вацлав разглядывал Александру, чем заставил и Афи вглядеться в лицо орденовки.

— Ты не очень-то похожа на своего отца, — прищурилась Афи и протянула руки к лицу Александры, чтобы в воздухе повторить её черты.

— Только глаза, да, — согласилась изгибом улыбки.

— А можно я куклу сделаю? — Афи просяще приложила кулачки к шее.

— Меня?

— Да, у меня большая коллекция кукол, пошли покажу? — под сопровождение Отца потянула Александру во вторую комнату — мастерскую.

Орденовка с сомнением оглянулась и все-таки пошла.

И тогда ей предстало озадачивающее зрелище. Все гуанимы и люди, которых Афи встречала, в виде фарфоровых кукол стояли на полках и наблюдали за гостями стеклянными глазами. У каждой куклы стоял маленький шкафчик, и в нем был спрятан миниатюрный, однако изобильный гардероб, а на самих дверцах выгравированы имена прототипов и годы их жизни, одни — с прочерком в графе даты смерти, а другие — с конечным указанием.

Афи взяла одну голубую стекляшку с небольшим зрачком и примерила к глазу Александры:

— По цвету самое то, а вот зрачок побольше бы хотелось! Александра невольно отступила.

— Я напугала тебя? — спохватилась Афи и прижала кулачки теперь к груди, глядя украдкой на Отца за спиной орденовки.

— Нет, просто не ожидала увидеть такую большую коллекцию, — уверяла Александра.

— Афи, не настаивай. — Вацлав зашел за спину Дочери и взял её за плечи.

— Всё хорошо, хочешь — делай. Я не против, — согласилась Александра с искренней улыбкой.

— Спасибо, — одними губами сказал Вацлав.

Афи засияла, подпрыгнув на месте. Она открыла ящики и потащила на себя ленту, сшитую из обрезков ткани всех цветов и фактур.

— Ты какое бы платье цветом хотела? — сосредоточенно вглядываясь в узоры и прощупывая пальцами образцы, запросила Афи.

— Обязательно платье? — уточнила орденовка.

— Нет, но я так хочу нарядить тебя в платье... — Афи блаженно прижалась щекой к шелковой ткани.

— Афи, ты разбирайся, а мы пойдем. — Вацлав повел Александру к выходу.

— Да-да, будет белое! — Уже увлеченная Афи лишь кивала и не слушала, вырисовывая эскизы.

— Они с братом похожи, — оживленно подметила Александра. — Помешанные творцы, — покрутила она пальцем у головы и заулыбалась.

— Ты не пугайся, она всегда так, — стушевался Вацлав.

— Нечего пугаться, не мне же глаза клеить будут, — пожала плечами Александра, продолжая улыбаться, и последовала за Вацлавом в зал семейных собраний.

Там уже ждали остальные Дети: младший Олег, два брата — Ян и Эрнест — и уже знакомый Александре Феликс. Феликс и Олег явно выбивались из собрания темноволосых, последний — блондин, с небольшими шрамами на шее, лице — по крайней мере, только там орденовка могла их увидеть, — смотрел пугливо, что вообще не сочеталось с образом гуанима, натягивал рукава на кисти и потирал нос. Эрнеста и Яна могли бы назвать родными детьми Вацлава: слишком уже похожи были черты лица, но кожа выдавала принадлежность к другой малой расе — даже после посвящения в гуанимы она не потеряла загара, отчего их зелёные глаза точно подсвечивались.

Эрнест и Ян сидели на белом диване, второй на первого закинул ноги и читал газету, пока сам Эрнест выводил схему поста в записной книге. Олег примостился на белом кресле у камина и подчёркивал целые блоки в такой же газете, какая была и у брата, только скомканной. Феликс затерялся в огромном количестве белых подушек на синем ковре у низкого столика, куда накидал набросков, чистых листов и красок с кистями.

Бело-синяя гамма легла в основу всей комнаты. Стены разрисованы, несомненно, рукой Феликса: на одной шторм, на другой корабль в невысоких волнах среди ночи, на третьей туманная мистичность штиля, на четвёртой розовый закат и обломки корабля, на которые забрались выжившие. На потолке только синева и звезды с месяцем. Больше образами комнату не перегружали, разве что добавили в угол часы и ракушки на сам камин.

Феликс встретил знакомую молчаливо, тем же сосредоточенным взглядом, за которым можно было увидеть: даже сейчас мастер ищет детали для своих работ.

— Низшие, значит? — усмехнулся Ян вместо приветствия — орденовка отметила, как весело заиграли на его щеках ямочки, — и снял ноги с брата, отложив газету.

— Прости? — переспросила она.

— Нас могут называть детьми, учениками, младшими, но низшими — это прям обидно, — объяснил Ян, театрально подперев лоб рукой.

— Поняла, — хмыкнула Александра. — Все претензии к отцу. — Она шутливо развела руками и заново примиряюще их сложила.

Ян что-то мысленно передал отцу, и последний заулыбался.

— Это сложно? — орденовка приняла молчаливое приглашение сесть в кресло у самого балкона.

В комнате штора мягко ласкалась ветром, нежным прикосновением доставала до кресел и, что отметила Алекс, не закрывала обзор — она могла бы отсюда разглядывать двор имения сколько угодно. И всё же теперь поглядывала туда только одним глазом, пока весь её ум поглотило новое исследование.

— Сложно что? — Вацлав сел напротив гостьи, предварительно придвинув к ней кресло.

— Мысленно общаться. — Александра потёрла пальцем потрескавшиеся губы.

— Почти как дышать, здесь и тренировок не нужно, — ответил Ян под одобрительным взглядом Отца. — Иногда люди могут неосознанно передать особо яркий образ.

— Почему вы так всё время не общаетесь?

— Потому, Александра, — Вацлав не дал ответить Сыну, — что в голове при сообщении другого я не слышу его голоса, и это не к поэтичности, а к тому, что тогда можно попутать собственные мысли с чужими. Кому бы это хотелось?

— Так с ума сойти недалеко, — вставил свое Ян.

Феликс на той фразе вынырнул из подушек и на четвереньках подполз к Александре под самые ноги.

— Если что, меня здесь нет. Я просто рассмотрю тебя, сугубо в художественных целях.

Вацлав, приняв выходку Сына как вещь обыкновенную и привычную, продолжил разговор за Яном:

— Поэтому у нас стоит всегда блок, и снимаем его в крайнем случае, когда уже бьются с пробивным усердием.

— Это тебе так можно, а нам сразу влетит. — Олег не смотрел на Отца — продолжал марать газету.

— Для твоего блага, — улыбнулся Вацлав, оперевшись локтем о ногу. Все, кроме Эрнеста и Александры, хохотнули. Орденовка оглядела всё

семейство, улавливая настроение, и через него старалась понять структуру взаимоотношений. «Все так близки, и ко мне дружелюбны», — сделала она вывод. Только Эрнест остался для неё загадкой: он всё молчал, перебирал листы записной книжки и смотрел ей на пояс, где висел меч.

— Попробуй вот, посмотри мне в глаза, — предложил Вацлав, одним движением придвинув кресло, не вставая с него, ещё ближе. — Будет то же самое.

Александра уже многое слышала о таком способе общения от отца и уже знала отличия общения между видами: если гуанимам, благодаря системе связующих нитей вида, не нужно было никаких зрительных контактов, не нужно было даже находиться в одном мире, чтоб передать друг другу весточку, то людям, как и волхвам, нужно было смотреть гуанимам прямо в глаза. Правда, из-за постоянного блока гуанимам чаще приходилось ловить взгляды друг друга, чтоб общаться.

Александра сделала как сказали — и в размытости собственных мыслей услышала: «У тебя глаза горят». Но тут же опустила голову и покраснела.

— И правда, своим голосом слышу.

— Теперь ты попробуй, — наклонился он чуть вперед. — Можешь передать картинку, вообразить её как можно ярче и с намерением посмотреть в глаза. Или же подбери мысль и произнеси её как бы вслух.

— Языком надо двигать? — Орденовка притронулась к губам. — Это образно.

Александра поджала губы. Что же такое сказать? Вторгаться в чужую голову с какой-то бессмыслицей не хотелось.

«Вы выглядите, как настоящая семья», — только и нашлась, что отметить в ответ, и тут же отвела глаза.

— Мы и есть. Настоящая, — улыбался Вацлав.

Александра только хотела добавить «А что с остальным Обществом?», как её отвлекла и отбила весь интерес и к обучению, и к происходящему в комнате скачущая фигурка товарища далеко в лесу.

Она сжала подлокотник и привстала. Тело интуитивно ответило боевой готовностью, зрачок выискивал причину беспокойства, руки окоченели, а грудь расширилась, вбирая больше воздуха.

— Всё в порядке? — Вацлав проследил за взглядом Александры. — Мне показалось.

— Как же я хочу отоспаться, — зевнул Антон и прикрылся рукой от солнца: листва осин не могла полностью скрыть от палящих лучей.

— Выходной через четыре дня, жди. — Мишель стукнула товарища по спине, чтоб тот не терял бдительности, на что он удивленно открыл глаза и уставился на что-то впереди.

— Ты гляди, мишка идет? — Он соскользнул вниз по веревке и указал в сторону реки.

Косолапый вразвалочку шел к водопою, опасливо поглядывая по сторонам: его звание хозяина леса украл извращенный эксперимент — и теперь никому не было покоя.

— Такой плюшевый, — залюбовался орденовец.

— Вернись! Медведь по кускам тебя сожрёт, ты уроки зоологии пропустил, дурной? — прилетело сверху предупреждение.

Но Антон не торопился возвращаться:

— Да-к он совсем признаков агрессии не подаёт. 

Пока не прозвучал свист.

Орденовцы подорвались, застигнутые сигналом тревоги. Заняли позиции в сети и прислушались. Свисток говорил: «Зверь. Восьмой блок. Север».

— Неужто приняли этого малыша за Зверя? — Антон бросил встревоженный взгляд на товарищей.

Те притаились. Мишель затеребила подаренный Владимиром зелёный с рыжей белкой платок: сегодня возлюбленный с регулярным отрядом подготовленных ребят гнал Зверя. «Спокойно, спокойно, спокойно», повторяла она мантру Владимира, собранности которого им как раз тут очень не хватало.

— Что там, Тош?

— Да-к ничего и нет. — Антон, путая юг с севером, а запад с востоком, смотрел по сторонам, и вверх, и вниз, но Зверя не видел. — Точно медведя за Зверя приняли. — Орденовец вытер испарину, рот его перекосился в нервной улыбке.

И только он повернулся к реке, чтоб убедиться и успокоиться, как в бок косолапого впилась пасть Зверя. Медведь заревел. Антон шарахнулся, чуть не сбив с ног Мишель, и схватился за свисток. Воздух застрял в легких, свисток никак не хотел попадать в рот, а как попал, не издал ни звука и наконец выпал.

Мишель схватила товарища за плечо и воспользовалась своим свистком под песню всего дозора.

«Зверь. Восьмой блок. Север».

— Арбалет у кого-то есть? А лучше — копье, — повернулся Антон, высматривая у дозорных оружие.

— Какой толк? Яд через минут десять подействует, если попадем. Зато рассвирепеет зверюга сразу, — шептала Мишель, толчком побуждая Антона готовиться к стрельбе. — Да и вон смотри, ухо порезано — его уже ранили болтом.

— Было бы неплохо иметь хоть один из завороженных клинков, — сглотнул Антон, проверяя ружье.

— Святослав скоро будет. — Мишель вскинула ружье на плечо и взяла шею Зверя на мушку.

Александра выскочила на балкон. Замерла, похолодела в ожидании. Тихо. Только ветер проходился по листве. И когда орденовка, не углядев ничего подозрительного, готова была вернуться и извиниться, раздался сигнал: «Зверь. Восьмой блок. Север».

— Зверь с севера идет, — едва не прорычала Александра, и все присутствующие прильнули к перилам.

— Охота? — Ян приоткрыл рот, выслеживая в лесу малейшие сдвиги.

— Никаких охот не планировалось, и свисток — свидетель неожиданности нападения. — Александра то следовала примеру Яна, то рвалась к выходу — и вконец выбрала уйти.

— Александра, — взял за руку Вацлав, — а если ты сделаешь хуже и им придется защищать тебя?

— Если пули не пробьют шкуру, то меч будет спасением. — Она вырвалась и тут же вытянула оружие: полуторный с волнистым клинком и замысловатым эфесом, кропотливо выточенным отцом, отыграл чёрными переливами.

Гуанимов обычно не особо пугала возможность волхвов создавать оружие против них: те могли выковать их всего два за жизнь — и всё же видеть его и не воспринимать опасностью не позволял инстинкт самосохранения. Они неосознанно отпрянули. Пальцы Эрнеста сомкнулись на ножнах с кинжалом.

Рукоять меча её показалась Вацлаву особенно интересной своим ромбовидным узором, точно снятым со змеиной шкуры. Почти знакомой. Мысль метнулась в прошлое: музей, склеп, оружейная, эскизы, картины, — но не смогла достать нужного образа. Удивительное свойство памяти: он мог помнить, из какого материала сделан стол в гостиной Прозерпины, но не мог вспомнить столь интересующей детали. «Мало ли мечей таких» — эта мысль вернула в настоящее.

— Александра, — окликнул её Вацлав. — Ты же знаешь, что я не смогу ничем помочь.

— Тебе и не нужно. — Александра задержала взгляд на нём и поспешила к выходу.

— Я предупредил.

Высший гуаним выпрямился, сжал челюсти. С лица его сошли теплота и радость.

Дети не посмели сказать что-то, приблизиться.

Вацлав неторопливо подошел к балкону, закрыл дверь, задернул шторы. Один холодный взгляд на Детей — те растворились в дымке. «Святослав сам позволил ей войти в состав охотников. Она сама решила туда идти».

И всё же желание, настоящее желание легло тяжестью на плечи. Смирить всех Зверей клинком, запереть мир от любого вмешательства. Первое было доступно — при миссии его вида безрассудно и бессмысленно. Второе могло быть только чудом. А чудеса творить он не умел.

Вацлав размял шею.

Мгновение — объявился Эрнест:

— Не переживай, мы присматриваем за всем, — отчитался он, обеспокоенно высматривая на лице Отца тревожные признаки.

— Знаю, — прохрипел Вацлав в ответ, не выразив лицом ничего, что могло бы насторожить Сына.

Общество следило, Вацлав знал об этом. Все десять высших гуанимов и все низшие. Не глаз да глаз, но всегда умудрялось пронюхать его действия. А также знал, чем чревата будет его попытка помочь. Не только тем, что навела бы подозрения и отвернула доверие Общества, ведь то несомненно восприняло бы его поступок как намеренное противодействие великой цели гуанимов, — а и тем, что вмешательство сейчас повлечет за собой перекрытие последствий потом. Что толку, если он сейчас поможет, когда это выльется в ещё большие потери для Святослава и его мира?

Вацлав апатично следил за тем, как мягкая штора всё темнеет-темнеет и под шум ветра с хлопками накрывает собою кресло. Ветер занес за собой пыль, воем перекрыл крики, но не перекрыл звук выстрелов. Наконец Вацлав закрыл окна и перенесся к себе в кабинет.

В маленькой комнате было тесно и пусто. Серые обои, серые шторы, кресло, тоже серое, с маленькой подушкой в зеленую полоску. Во всю стену стоял черный стеллаж с книгами, отчетами, заметками, рапортами, на столе из эбенового дерева — только металлические перья с запасом и бумаги. В ящике всё тоже только для работы: скрепки, печатки, конверты и подобные мелочи. Стул, на котором сидел Вацлав, с мягкой черной спинкой. И никакого декора. Если не считать однотонного мшистого ковра.

В целом больше ничего бы в кабинете и не поместилось.

Гуаним взял одно из металлических перьев, достал из ящика свой дневник и сделал запись:

«Каждый раз как издевка, мое бездействие становится напоминанием...» — он не дописал фразы, откинулся на спинку стула, закусил перо и, перечеркнув всё предложение, дописал: «Безволие».

Признавать этого не хотелось, и когда он смотрел в почерканные бумаги, руки его сами потянулись к рукавам, и он сам не заметил, как расчесал кожу от запястий до сгибов локтей в кровь.

— Отец, что ты снова?.. — Но Яну договорить не дали — Вацлав быстро спустил рукава, спрятал пальцы в кулаке и спросил:

— Как там всё?

— Они справились. — Ян прикусил щёки и отвел глаза. Вацлав с облегчением уперся в стол.

— А что Александра? — С приливом энергии он встал и ухватил Сына за руку, чтобы перенести его в зал семейных собраний.

— Может, несколько царапин.

— Забери её, — приказал Вацлав, указав головой в сторону побоища. 

— Из-под носа Ордена? — Ян выгнул брови.

— Да хоть из-под носа отца, — ответил он и дал последнее указание: — Скажи Эрнесту врача сюда привести.

— С ней всё...

— Дай мне сделать хоть что-то, Ян. — Вацлав устало, сдерживаясь, накрыл глаза пальцами.

Ян понимающе кивнул, и через минуту Александра уже стояла в главном зале перед врачом.

— Я всего лишь с дерева упала, — хмурилась она, осматривая подошву сапог: та на удивление оказалась чистой, лишь трава оставила небольшой след. — Мне не нужна помощь.

— Мне нужна. — Вацлав пресек попытки девушки отодвинуться от интеллигентного на вид врача: жилет, тёплый зелёный пиджак, выбритая голова, подкрученные тонкие усы и совсем болезненный взгляд, ведь его подорвали ото сна.

Выражение её стало собраннее, она приоткрыла рот и помотала головой, не найдя логики в словах Вацлава, пока не присмотрелась к его вымученному лицу. И тогда подыграла:

— У меня что-то с плечом, проверите?

Врач мягко пригладил плечо и пальцами прошелся по всей руке и шее, после каждого нажатия прослеживая в лице Александры перемены.

— Всё обошлось? — Вацлав подошел чуть ближе, чтоб удобнее было следить за действиями врача и откликами орденовки.

— Да, Зверь-то и ослаблен был: отряд не зря гнал его — болт попал в цель, почти все копья тоже. Правда, потом цель уже гнала их, — с кривой улыбкой шутила Александра — врач воспринял это как признак боли и принялся ощупывать место усерднее. — Ловушки оббегал, зараза, и близко не хотел подходить к башням и стенам с баллистами. Но переживали зря: хватило пуль, чтобы убрать его.

Осмотр был завершён. Вацлав мог отпустить доктора и, наконец, перейти к обещанному — показать библиотеку. То уняло бы сердцебиение обоих.

Гуаним провел Александру через несколько комнат, прошел главный зал собраний и открыл дверь.

— Я тебя не поражу этой библиотекой. Она немногим больше тех, что у вас в мире.

— И всё же...

Маленький шаг — и взгляду открылась не просто комната, а архив своеобразия обитателей.

Библиотека выходила такими лабиринтами, что незнакомцу можно было бы заблудиться, а при должной рассеянности и обывателю — этим Вацлав часто пользовался, прячась в углах от докучаний главы Общества.

Каждый из Детей имел в ней любимое место, отмеченное нагромождением свечей и ламп, и хоть горничные раз за разом убирали их, те упрямо появлялись ровно там же. Вацлав же места любимого не имел: в библиотеке было слишком светло — он перетаскивал книги в спальню, где уже не слепил ни свет, ни примерный порядок.

Вместо слов радости Александру выдал восхищенный вид. Её поражали не сами размеры — Вацлав оказался прав, книжный зал едва превосходил в размерах их собственный — а плотность понимания: здесь содержались книги не просто на разных языках Родоначального мира, а на языках тринадцати миров, и самое значительное — книги на языке гуанимов.

Некоторые копии уже хранились и в библиотеке Ордена, но десяток книг для Александры считался одним взглядом на предмет изучения жизни гуанимов, так что она уже прикидывала мысленно, сколько же ей ещё требуется постичь. Хоть бы только Вацлав позволил...

— А ты можешь... Могу ли я попросить взять что-нибудь на твоем языке? — не удержалась Александра.

— Разве ты сможешь прочесть? — Вацлав остановился.

— Меня с детства учили, — призналась орденовка, пожав плечами. Улыбающийся взгляд его приковался к ней, пока не затемнился подозрением, которое гуаним тут же отвлёк словами и действием:

— Научно-историческое для обучения или роман для расслабления? — перенесся на верхушку лестницы.

— Всем ли романам свойственно расслаблять и обделять знаниями? — прикрикивала Александра, по привычке ожидая, что на высоте могут её не услышать.

— Принято — и то, и другое для сравнения. — Гуаним взял красную книгу вверху и, как спустился, вторую внизу в черном переплете. — Сначала роман, написанный Матерью Азэлины «Верность», а потом исторический очерк Отца Данталиана — они об эпохе Раскола. Копии есть, так что эти можешь забрать насовсем.

— Благодарю. — Александра приобняла книги.

— Когда прочитаешь, я покажу тебе работы современников. 

— Мой отец обзавидуется после этого, — хохотнула она.

— Идешь по его стопам?

— Только в плане изучения вашего вида. — Александра наделила Вацлава сочувственным взглядом, которого тот не понял, а потому счёл недопониманием.

— Ты уверена, что справишься? Если что, я могу помочь. 

— Думаю, да. Отец говорит, я немало освоила.

— Можно ли полагаться на его мнение?

— Тогда скажи сам, — и эту фразу Александра произнесла уже на языке гуанимов.

Губы Вацлава расщедрились широкой улыбкой; он заговорил на языке своего вида в ответ:

— Попробуй мне прочитать и перевести дословно — тогда скажу. — С прищуром он     написал на маленьком куске листа — импровизированной закладке — справа налево и снизу вверх:

— Бромир оль ди вэ нист эдйа суттэ. Это... Пойдем в другой мир. Нет, ты подчеркнул, так что тут вопрос... Пойдешь ли ты со мной в другой мир, так? — Александра посматривала на Вацлава, чтобы уловить подтверждение.

— Только картавь в слове идем первую р. Иначе это уже будет слово есть, — вырвался смешок.

— На еду я согласна, — решительно кивнула Александра, не сдерживая веселости.

Вацлав выпустил ещё один смешок: 

— Алекс, ты чудачка.

— Алекс?

— Я сократил. Можно?

— Можно, — зарозовела она.

— Так как предложение? — Гуаним скомкал бумажку от неловкости.

— Как закончим стену, так сразу. — Александра, напротив, уверенно кивнула.

Вацлав задумчиво потер бровь и отвернул голову в сторону. 

— И ты тоже там будешь?

— Конечно, и отец.

— Но День Жнеца не отследить, как вы можете планировать такую опасную операцию? — Вацлав перевел взгляд на орденовку.

— Она ничуть не опасней других, а может, всё обойдется куда лучше: у нас ведь есть мечи — людей с материалами доставим через миры, а там только немного некоторым за самой стеной следить. Самое опасное — старые стены снимать, но это совсем краткий период. — Предложенное успокоение не нашло отклика. — У нас ведь и выхода нет, — нервно одёрнула рукав рубахи.

— А если я запру вас где-нибудь с отцом? — Только один уголок его рта приподнялся.

— Нам радости это не добавит.

Гуаним покачал головой, горько улыбаясь подмеченному.

— А если я тебя позову в другой мир вместо этого? Отец разрешит?

— Может, и разрешит, только я не пойду. Помогать — это мой долг, и также моя воля.

Шаги за дверью прервали Александру.

Вацлав прислушался. «Дети подслушивают или прислуга убирается?» Предположение могло бы снять напряжение, если бы шаги не были россыпью не одного, не двух человек, а больше пяти.