Пересечение 3

Святослав принял Вацлава с любезным предложением отведать сладкого чаю, Вацлав также галантно отказал молчанием, поставил картину на стул и стянул с неё завесу.

Волхв хотел подойти как критик, свысока так осмотреть, покривиться, упрекнуть в неправдоподобности, лишь бы уколоть гуанима, но ехидная задумка слетела с завесой — Святослав всплеснул руками и навис над творением.

— Ну и дела, — только и смог воскликнуть волхв, присев на корточки у стула. — У твоего названного сына поменялся стиль, и по-прежнему всё идеально. Из его картин уже сложится приличная галерея в нашем Ордене, — причмокнул от удовольствия.

— Я не могу тебе её дать.

— Пусть сделает копию, — Святослав скорчил умоляющую рожицу.

— Я попрошу его. — Гуаним не мог не улыбнуться виду волхва, и тот уже готов был хлопнуть в ладоши от радости. — Но при условии, — серьезно добавил Вацлав, и та же серьезность перешла на Святослава. — Пригласи сюда Александру.

— Зачем тебе это? — посуровел волхв и от удивления отшагнул назад. 

— Пусть посмотрит, — только и ответил гуаним.

— Я покажу потом, — заключил Святослав.

— Хорошо. — Вацлав накрыл картину в знак протеста.

— Ты хочешь, чтоб я продал свою дочь за картину? — прикрикнул волхв.

— Продал? Я всего лишь прошу, чтоб ты позвал её посмотреть.

— И тогда ты поверишь, что я не считаю тебя исчадием, как ты там выразился, всех собранных воедино адов?

— Как точно угадал, — подтрунивал Вацлав.

— Тут угадывать нечего, когда знаю тебя которую сотню лет, — пробубнил Святослав себе в бороду.

— Так как?

— Хорошо, подожди, — обреченно выдохнул предводитель.

Вернулся волхв уже с дочерью. Растрепанная, растерянная, она одергивала рукава несвежего тренировочного костюма и придерживала на поясе мешочек с чем-то сыпучим.

— Доброе утро, — поздоровалась Александра с вежливой улыбкой, которой не удалось скрыть неловкость.

— Приветствую, Александра. — В привычном жесте он поцеловал её руку. — И совсем несложно, ведь так? Никто не превращается в камень рядом со мной? — обратился к Святославу.

— Ты никогда не угомонишься? — Волхв покачал головой, причмокнув и отведя взгляд в сторону и вверх.

— Будешь меньше поводов давать, так сразу же, — колко усмехнулся гуаним.

— Отец, всё в порядке? — Александра с подозрением глянула на Вацлава.

— Ты уже свою дочь против меня настроил?

— Прошу прощения, но я здесь и можно обратиться ко мне напрямую. — Александра даже выступила чуть вперед.

— Простите за мою бестактность, — стушевался Вацлав. — В чём же причина такого настроения?

— Тон вашего разговора кажется не слишком дружелюбным.

— Так и есть, только вот недружелюбие — это про Вашего отца, — спорил гуаним, не сводя острого взгляда с волхва.

— Вацлав, никого я не настраивал, хватит уже вспоминать старые обиды. — Святослав потерял хрипоту голоса.

Вацлав молча открыл картину, пресекая размолвку без единого укора. Тогда всё утихло. При виде полотна Александра вытянулась, стала на носочки и тихонько, боясь спугнуть момент, мягкой поступью приблизилась к картине, замерла, как на охоте, — кончик носа её дернулся, а брови выгнулись дугой. Присела и задержала дыхание.

— Вижу, Вам нравится? — улыбнулся Вацлав.

— Очень, — растроганно подтвердила она, не отрывая глаз от застывшего во времени эпизода. — В нашем мире редко кому удается найти время и средства для искусства, так что видим мы его не так часто, как хотелось бы.

Орденовка преодолевала желание провести пальцами по полотну, следуя за мазками. Как детально художник отобразил силу эмоций таким же сюрреалистичным сражением красок, как точно уловил цвет борьбы и стремления — можно было подумать, краски ответят на прикосновение отпечатком чувств. Она видела товарищей на деревьях и могучий силуэт отца, а за ними сплетения веревок, огонь и Зверя. И себя, маленькую и зажатую, незначительную фигурку с акцентом на взгляде. Александра не хотела верить, что так испуганно выглядела на самом деле, но не могла противиться влиянию виденья художника.

— Я могу показать свою галерею, выберете любую картину, что понравится, — предложил Вацлав.

— Правда? — с тихим восторгом и предвкушением переспросила Александра.

— Вацлав! — прикрикнул Святослав. 

Александра встрепенулась.

— Скажи мне сразу, к чему ты всё это задумал? Может, и Феликса с Афи ты подослал? — Волхв нахмурился и подступил к дочери.

— Зачем мне это? У меня нет права на спонтанные чувства или я должен каждый раз опасаться твоего больного толкования? — Гуаним едва сдержался от крика.

Желваки заходились у обоих.

Александра вскочила на ноги и повернулась к Вацлаву.

На лице гуанима мелькнуло сожаление о неосторожных эмоциях.

— Вацлав, уверена, в Ваших словах не было злого умысла. Можем ли мы Вас ненадолго оставить и поговорить наедине?

Он не ожидал понимания, и от него слова рассыпались в невнятное бормотание — только удивленный взгляд гуанима скакал по лицу Александры.

— Вацлав? — Святослав попытался прикоснуться к плечу гуанима после минутного замешательства.

Тот, смутившись, отступил и опустил глаза.

— Я приду через три дня с копией, — едва слышно сказал он, взял картину и исчез. Правильнее сказать, сбежал от источников неудобных чувств.

Александра выдохнула и повернулась к отцу: 

— Ты правда считаешь, что всё подстроено? 

— Я не знаю, — отмахнулся Святослав.

— Есть основания для этого? Когда-то такое было? — расспрашивала она, боясь положительного ответа. — И какие мотивы?

— Нет, Александра, нет ни мотива, ни оснований, — поморщился, словно от боли, Святослав и сел на тот же диван, где недавно стояла картина.

Он немного помолчал.

— На самом деле он прав в своем гневе и предположениях, — тяжело признался волхв. — Я так часто нападал на него, что ему есть от чего обороняться.

Александра с увлеченностью вслушивалась в слова отца.

— Но, Александра, не стоит принимать это приглашение, мы же говорили, — в бессилии выдохнул он.

— Отец, если ты уверен, что никакого подвоха быть не может, то зачем отказываться? Да ещё и так обидеть Вацлава... Зачем укреплять его убеждение, что ты считаешь его опасным?

— Скажи мне честно, ты картины хочешь посмотреть или мироздание перевернуть?

Александра, подловленная на тайном не до конца осознаваемом умысле, отступила.

— Пап...

Глубоко вдохнула и протараторила:

— Я понимаю, что это безосновательное предположение, но в любом случае если перемены сами нас настигли, то как можно упустить возможность?

— Возможность испортить себе жизнь?

— Хотя бы больше узнать, хотя бы попытаться понять, что стоит за их верой в Равновесие, что стоит за убеждениями... Хотя бы... — Александра на мгновенье опустила глаза. — Отец, ты ведь не боялся привести сюда народ, ты... — ступила она вперед.

— Это другое, — прервал Святослав.

Александра поежилась, обхватила рукой плечо и перевела взгляд в сторону, к окнам, где в блеске солнца, на жаре, у развесистого дуба всем ходом шла тренировка. Полина кричала: «подобрать живот», «спины ровно», «сильные руки», «дышите глубже», «колени не гните», «связка 33», гоняла лаптем тех, кто только осмелился взять передышку или выполнить упражнение меньше указанной нормы. Те, кто уже справились, карабкались по столбам осин на кошках и после по веревочной сети, а те, кто справился и с этим, тренировались в рукопашном бою. В схватку вступили Карим и Владимир, и последний успел получить пару синяков, на что только молча сопел и даже не думал отступать.

2. Кошки — металлические приспособления с острыми зубьями. Надеваются на обувь,препятствуют скольжению, в случае орденовцев используются для лазанья по деревьям.

Рубашки липли к их телам, перчатки валялись, где попадя, орденовцы время от времени останавливались, стирали с лиц пот и грязь, махали на себя ладонями, пили воду и под неутомимым надзором Полины продолжали тренироваться.

— Дочка, — с нежностью обратился Святослав, — если ты будешь строить ожидания, разбивать себя для риска, будет вероятность схлестнуться с результатом, в котором и себя живой не обнаружишь. А ради чего? Чтоб я потом в халате с завязанными руками за спиной в палате корчился? — даже продемонстрировал частично, и продолжил ещё тише, почти себе: — Война с ними для нас, да и для всех миров вместе взятых, неосуществима, пагубна и сверхъестественна. Зверей они не изымут, и если бы даже захотели, то дали бы замену не лучше, ведь это дело их святого Равновесия. Они никогда не оставят в покое: это их бытие. И Вацлав нам не поможет. Был бы способен, сам давным-давно всё исправил. Но... Никто не способен. Таков уклад всех тринадцати миров, — последнюю фразу он, стиснув кулаки и опустив воспаленные глаза, едва выдавил из себя.

Александра подошла к отцу, взяла его за плечи и заглянула в глаза.

— Папа, это не надежда, и не вера. Невозможно сказать, к чему я приду, может, ты прав, совсем ничего не поменяется, может, я только себе наврежу, но я знаю... То есть предполагаю... Это правильно, ведь иного не дано. Я должна разобраться и попробовать изменить хоть что-то. С иным наш мир смириться не может. И хватит нашего страдания, — немигающий взгляд Зверя, уходящий в землю, в которую вдавливают её товарищей, лап, проваливающихся в их грудные клетки, так что слышно и хруст позвонков, палок в зубах выживших перед ампутацией, камень за камнем в запахе клея и глины, которые она помнила ещё с пяти лет, когда строились стены — вскружились и стали, наизнанку. Нет. Если сейчас им были дарованы победы, она помнила поражения. И только время отделяло от того, как выйдут обширным выступающим перед подобными воспоминанием последующие. А значит, нужно было действовать на опережение. Не для свободы, не для того, чтобы выйти за стены — а чтобы знать: внутри них ещё можно укрыть тех, кого она любит.

Святослав помотал головой, сделал пару глубоких вдохов и отвернул голову:

— Будь по-твоему.

Волхв поцеловал Александру в лоб и поморщился только от одного образа маленькой дочери в круге гуанимов. Стоит ли давать ей такой выбор? Вряд ли, но может ли он поступить иначе? Сможет ли удержать и доказать, что всё тщетно? Не хотелось признаваться, что нет, а потому он и не признался, оставив дочери право решать самой.

Вот он и ходил три дня, убеждая себя довериться неопытному чаду. Для Александры же эти дни пролетели незаметно в готовке, стирке, уроках, тренировках и генеральных уборках, и в назначенную минуту она убиралась с товарищами в конюшне.

— Чёрт подери, третий день ливень, если вдруг охота, так попробуй удержись на верёвках, — возмущался высокий крепкий орденовец, вычищая копыто гнедой лошади. Щетина на лице пошла у него раздражением, он всё хмурил русые брови, раздраженно чесал длинный горбатый нос и выбирал периодически сено из волос ежиком. Был он возрастом Александры, хоть и по ранним выраженным морщинам на лбу, иногда давали больше лет — по поведению же обратное. — Ну, не дергайся, Стрела. — Он слегка ударил лошадь по ноге.

— Не прошло и минуты тридцати трех секунд, как ты нашел, о чём поныть, Богдан! — Александра отвернулась от товарища и попыталась сосредоточиться на уборке стойла. Вороной конь всё тыкался мордой в плечо хозяйки, фырканьем выпрашивая ласку, чем только мешал скорее покончить с работой.

— Посмотрю я на тебя, когда в ответственный момент подводит не ум, а скользкая верёвка. Потом охота не удалась, а виноват Богдан, кто же еще! — Но Богдан не позволил уйти от негодования. — ещё и комары будут кусаться, — бурчал он, на что Стрела фыркала вместе с орденовцами.

— Зато пахнет-то как, — Мишель вобрала больше воздуха, будто её не конюшня окружала, а один только сладкий летний дождь с послевкусием грома.

— Это всё пустяки по сравнению с зимой. Вот тогда кутайся и отмораживай... — Степан снял фуражку, отер лоб и присел на солому, чтоб перевести дух. Как-никак напоил всех лошадей, накормил, ещё и вынес навоз.

— А мне как-то, наоборот, зимой легче, — перебил Антон, потягиваясь во весь огромный рост и выставляя тем самым на пересчет каждое ребро. Черты лица его были такими же тонкими и длинными, отчего, когда он улыбался, кожа собиралась у щек и вырисовывала отчасти жуткую гримасу.

На неё и сейчас люди реагировали достаточно ярко. Кроме товарищей, конечно.

— Так ты холод переносишь, а нам что делать? Пальцы в перчатках отмерзнут — и все в разнобой стреляют, — спорил Богдан и ещё раз пихнул норовящую выкрутиться лошадь.

Антон только задумчиво почесал светлую бородку.

— На охоте мерзнешь, на дозоре мерзнешь, на вахте, в метель ни черта не видно. — Богдан чуть отодвинулся на стуле и вступил в навоз. — Не жизнь, а миф о сизифовом труде, — буркнул он с досады.

— В дозор и вахту зимой мы меняемся каждый час, — напомнила Александра с таким укором, что фразой можно было хлестнуть по лицу, чтобы привести в чувство.

— Терпеть не могу холод! — Богдан попытался очистить сапог скребком.

— Сейчас лето, Богдан. — Александра передала ему с полки щетку.

— Ой, погляди, это ж, значит, о великая и мудрая, никогда зимы не наступит! — Богдан отложил и скребок, и щетку, чтоб обхватить лицо руками и состроить изумленный вид.

— Зато чай какой вкусный после мороза, и одеялко так греет, — протянула Мишель в удовольствии, добавила блаженствующее «м-м-м» и отёрла нос: со скребка всё летела шерсть, пока она чистила бок серой кобылы в яблоках. — И в снежок всегда мягче падать.

— Вставай, а то замажешься, пожалей руки прачечных! — Александра подвинула Степана, отобрав у него солому.

— Ага, падать с оледеневшей веревки прямо в пасть Зверю, — съязвил Богдан.

— Да сколько можно, от твоего бубнежа устала больше, чем от работы! — Александра отставила вилы и оперлась о стену.

— Святая, куда там, — скривился тот, но тут же вылепил серьезное выражение лица и уставился в копыто, как увидел, кто вошел.

— Александра, ты нужна мне, — пригласил Святослав.

Дочь тут же оставила работу и последовала за отцом, прикрываясь от дождя одной ладошкой.

— Вацлав? — прошептала Александра, когда они подошли к усадьбе. Святослав кивнул и провел дочь в её комнату.

Да, помимо койки в общем корпусе у Александры была своя комната в Ордене. Кому-то могло бы показаться это привилегией дочери предводителя, но объяснение было предельно простым: когда у орденовцев были родительские дома, куда они могли вернуться на выходные, у Александры не было иного дома, кроме как самой орденской усадьбы.

И обставил Святослав комнату по-особенному тщательно. Ведомый мягкой рукой Катерины. Оттого и стиль убранства приобрёл особую сентиментальность и уют, будто всё здесь было старинным приданным.

Маленькой трёхлетней дочурке Катерина лично выбрала кровать из морёного дуба, застелила её покрывалом из жаккарда с цветочным орнаментом роз и оборкой кружев — и множеством белых подушек. Она же настояла на использовании для балдахина многослойной тюли, как и для окон, чтобы свет падал мягко, как в сказке. Обои — в мелкий цветочек — были тоже её выбором.

Святослав оздобил комнату необходимым — тонким шкафом, широким комодом и прикроватной тумбой. Теперь мебель пахла старым деревом. Даже украсил стену над изголовьем литографией, а пол — сливочно-охристым ковром персидского типа.

Кроме доставшегося от мамы трельяжа вместо стола и давнего подарка Карима — зеркала во весь рост — всё подобное тому, что и в других комнатах Ордена, с поправкой на вкус. Ведь ещё при постройке мира в каждое здание и его декорирование вкладывались огромные деньги — и теперь каждый элемент поддерживался в хорошем состоянии, как драгоценность.

Дополнительно Александра снабдила комнату только чемоданом, книжными полками, которые пополнялись то ею, то друзьями из Родоначального, то товарищами; картиной немного смытой — где поле маков, написанное таким ализариновым цветом, который интенсивностью выжигал сам холст и плодил дым за горизонт, где угадывались поселения, и в центре композиции пятно: какой-то зверь, но какой в нём, чёрном, не определялось; и сухим букетом, собранным Вене ещё пять лет назад, а также кружевными салфетками по всей мебели.

В сундуке же она прятала то, что напоминало о погибших товарищах. Сколько всего в комнате выцветшего, перешитого, обветшавшего — но Александра не могла и подумать порушить хоть одну деталь дорогого интерьера: он был собран столькими родными людьми.

Даже сейчас запах напоминал ей о них.

— Только давай живо, — поторопил волхв жестом и вышел.

Как бы Александре ни хотелось скорее встретить гостя, всё же подготовка заняла с час, за который Вацлав со Святославом успели договориться о том, сколько Александре будет позволено провести времени в галерее, обсудить так названную «копию», два раза рассориться, разойтись по разным комнатам и два раза помириться.

— Ты в Родоначальный так долго не собираешься, — пожаловался Святослав, неодобрительно помотав головой.

— Отец, — процедила Александра от смущения. — Я провозилась целый день с лошадьми, не приду же я в навозе! — Она шлепнула себя по бедрам, и мешочек на поясе ударился о ножны.

Вацлав улыбался семейной сцене. В приемной свет ложился особенно мягко и на лицах выигрывал маленькими зайчиками. Это дарило напоминание об ощущении покоя.

— Прости за долгое ожидание. — Александра и не заметила, как перешла на "ты". Для её мира "Вы" не существовало, так что она и забыла о нововведении Вацлава.

— Ничего, я ведь не указал точное время, — улыбнулся он. — Я нашел чем заняться, — продемонстрировал свой дневник.

— И что же это? Рабочая тетрадь Правящего — Мидэ? — пошутила Александра.

3. Ми́дэ — Посвященный высший гуаним в единственном числе.

— Всего лишь мой дневник. Я часто делаю заметки, а вот недавно занялся фундаментально. Многое прояснил. Хорошая вещь. Помогает структурировать мысли, а ещё облегчает душу, — задумчиво объяснил Вацлав и тут же неловко придал лицу выражение радости.

— У отца тоже есть дневник, — оживленно подметила Александра.

— Так, дочка моя, брось секреты разносить, а то такого доблестного солдата не пущу никуда, — возмутился Святослав с беззлобной колкостью.

— Папа, это же Вацлав! — Своим непринужденным напоминанием Александра выдала больше, чем могли бы любые уверения и рассказы.

И Вацлава могло бы тронуть то, что стояло за всеми издевками Святослава, за всеми его подозрениями и показным недружелюбием, но он не соглашался поверить, а потому пресек любые размышления о сказанном. Даже если его и не принимают за врага, стоит ли расслабляться? Не стоит, вот и не стал. Святослав, напротив, принял во внимание скоропалительные слова.

— Видишь, не так и плохо о тебе здесь думают.

— Угу. — Вацлав сцепил руки в замóк за спиной и покачнулся с носков на пятки, не отрывая взгляда от пола. Он видел, чувствовал, но пока не принимал и не хотел обманываться.

— Идите уже, пока не поднял мораль с её невозможностью нахождения дамы без сопровождения, — завернул волхв и с прогоняющим жестом уже отвернулся.

И Александра с Вацлавом перенеслись в галерею.

Орденовка впервые куда-то перемещалась при помощи перстня. Думала, её будет сопровождать тошнота, холод и даже боль. Но в действительности лишь на мгновение она лишилась любой опоры, кроме руки Вацлава, тело её одолела слабость, окружила темнота, и в ней — сверху, снизу и по сторонам — звездные узоры. «Так рисовали Вселенную», — пришло ей в голову.

Александра зависла в эфире. Не могла признать, что стоит среди ничего, не падает, а парит. Пространство вокруг них от прикосновения отдавалось вибрацией и радужным блеском. Хотела захлебнуться от восторга, глянула на своего спутника — он сосредоточенно смотрел вперед — и приготовилась вдохнуть ту легкость и космическое очарование, как темнота рассеялась и открыла огромный зал, оставив легкое напоминание о себе в виде легкой дрожи в коленях. Меньше мига их не было в мире, но там, между бытием, они точно пробыли пару секунд. Александра указательным пальцем потёрла пересохшие губы. Можно ли в том просторе оставаться дольше? Хотела задать вопрос Вацлаву, но не решилась, и с вежливой улыбкой вытянула руку из его руки.

В комнате — тусклый свет сосредоточился только у картин; окно хоть и заменяло собою стену, но сегодня плотная черная штора была лишь немного приоткрыта. Александра повернулась к окну, с восторженным любопытством разглядывая в щелочку, как знаменитое имение выглядит изнутри. Дождь досюда не дошел — всё грелось в солнце.

Два охранника стояло у кованых ворот, те были приоткрыты, чтоб, если подберется Зверь, тут же скрыться и бежать в помещение — только вот Зверь научен был чуять присутствие хозяина, вообще жилище гуанимов, и не совался к имению, даже умирай он с голоду. По изгороди заплёлся плющ, а под ними маленькими группками, огороженные белым камнем, растянулись цветы — от редких выведенных, как черная роза, до тех, что считали сорняком, — пастушьей сумки. Оттуда вырастали колонны и уже от одной к другой живая изгородь, в которую вплетались арки, а среди них то каменные скамьи, то беседки в плетистой розе. И вот там у одной из них Афи щебетала с возлюбленным. Заметив Александру, она бодро махнула рукой и дружелюбно улыбнулась.

Александра неуверенно махнула в ответ. 

— С кем твоя Дочь, могу ли я спросить?

— Это Сын Леонарда, Дион, он попросил меня как-то давно обратить Афи в гуанима, — с улыбкой разглядывая пару в ту же небольшую щелку, пояснил Вацлав.

— А так можно?

— В большинстве своем так и строится наша община, — усмехнулся гуаним и покачал головой.

— Любовники любовников? — у Александры вырвался смешок.

— Скорее просто общество тех, кто стал дорог, — Вацлав потер бровь.

Александра перевела внимание на комнату — и обнаружила у самой двери высокого грузного мужчину и горничную, маленькую, кудрявую, с кружевным чепцом и фартуком, что, вытянувшись, стояли в ожидании.

— Доброе утро вам и вашей спутнице, — сказал мужчина без притворных улыбок, сугубо так, как полагалось в деловом стиле.

— Здравствуйте, — пискнула горничная.

— Прошу познакомиться, Александра, это мой управляющий, Игорь Платонович, и горничная, Тиффани. — Каждый из представленных кивнул. — А это моя гостья, Александра Святославовна. — Кивнула и Александра.

Управляющий недоверчиво покосился на Александру, но Вацлав не дал ему долго разглядывать гостью и портить всем настроение — попросил освободить галерею. И тогда управляющий с обиженной важностью, шевеля широкими длинными усами, взял под руку подчиненную горничную и утянул её за дверь.

С их уходом пришло молчание, и Александра смогла позволить галерее увлечь собою.

Орденовка погладила шероховатую черную стену, обошла блеклую лампу с платиновой спиралью — что-то подобное она видела в Родоначальном мире, гуанимы же усовершенствовали и сделали изобретение пригодным — и, вопросительно глянув на Вацлава, подступила к картинам. Те висели на верёвках, подальше от ламп для безопасности.

— Последний раз я была в галерее в Родоначальном мире... — Александра не решалась погрузиться в осмотр.

— Ты там бываешь? — Брови Вацлава изогнулись, а лицо вытянулось. 

— Да, некоторые из нас захаживают, чтобы знаний набраться, ресурсы получить, принести прогресс Родоначального мира в том, в чём наш отстает. Так живет наш мир. С таким заданием живу и я, — пожала плечами Александра, радуясь, что разговор уводит её от необъяснимого волнения.

— А другие? В других ты бывала? — живо спросил Вацлав.

— Нет, если не считать перевозок и переносов, я и языка-то ни одного не знаю. Я потеряюсь тут же, — смущенно пожала она плечами.

— Если хочешь, я могу отвести, объяснить, перевести — буду твоим проводником, — предложил он, обведя рукой всю галерею, как бы приглашая только указать пальцем в любую из них и в момент перенестись в отображенному месту.

— За что же такая щедрость? — хотела пошутить Александра, но по тут же скисшему виду Вацлава поняла, насколько неудачно выбрала тему.

— Хочешь усмотреть тайный умысел, как и твой отец?

Александра ответила Вацлаву тем взглядом, которым не просто стараются разуверить, а и понять мотивы сказанного. И от этого непривычного взгляда, от желания понять в нем, а не делать выводы, Вацлав ушел жестом.

— Это как раз мир Прозерпины, Юменис, — указал он на полотно в синих и зеленых полосах, которые оказались водопадом и исполинскими деревьями перед белой резиденцией. — А именно страна-сказка — она её бережет для успокоения души среди хаоса. Почти как ваш маленький мирок. Александра под побуждающий взгляд Вацлава дотронулась до полотна — с чем прикоснулась к миру гуанимов. Разряд ужалил пальцы орденовки, и та, тяжело выдохнув, отступила и перевела фокус, свой и Вацлава, на подмечание:

— Забавно, что в нашем маленьком мире ты как раз и не был. — Больше она не тянула руки, а только потирала пальцы, точно те болели от укола.

— Откуда тебе знать? — с хитрецой усмехнулся гуаним.

— Хах, тебя в лицо знают — весть о посещении разлетелась бы скорее разведки, — не повелась Александра.

— Каждый? — с полунасмешливым сомнением выгнул бровь Вацлав. 

— Разве не ты сам выдал отцу копию всех Правящих, М'ир'эрихи то есть? — поддразнивала орденовка.

4. М'ир'эрихи — Правители, гуанимы во множественном числе, Посвященные и Рожденные.

— И он её показал всему миру? — Лицо его не смогло скрыть степени изумления.

Александра смущенно кивнула и сложила руки в замок.

— Выбалтываешь секреты? — Вацлав принял эстафету подзадориваний.

— А стоит ли от тебя что-то скрывать? — деликатно, но с прощупывающей серьезностью, допытывалась она.

Вацлав поджал губы, взял секунду на раздумья и, подняв глаза, улыбнулся, заключая договор.

— А ты хочешь увидеть мой мир? — предложила орденовка, удовлетворившись молчаливым ответом.

— Я ведь и так здесь живу, — отметил Вацлав со смешком непонимания.

— Нет, Вацлав, увидеть мой мир, — повторила Александра с акцентом на предпоследнем слове.

— И меня там не закидают чем-нибудь гнилым? — с кривой улыбкой уточнил он.

— Вацлав, тебя там любят. — В словах её разлилась ласка.

— Может быть, но будут ли рады тому, что я представляю Общество и его интересы? — гуаним едва удержался от скептической ухмылки — вовремя принял чуть удивленное выражение.

— Мой народ помнит добро.

Лицо Вацлава хотело просиять болезненной радостью и благодарностью, гуаним же вновь перекрыл импульс, теперь уже недоверием и закрытостью позы, в которых Александре не составило труда прочитать вежливое, но глубокое отрицание, сродни заблаговременному разочарованию.

Орденовка приняла ответ со смирением и поглотилась творениями живописи. Стили наполняли сюжеты, и в одном углу краски всплесками запечатлели домашние посиделки в семейном кругу, в другом размашистыми штрихами — деловое собрание Вацлава и приближенных людей, в третьем тонкими линиями — совещание всего немногочисленного Общества. И дальше резиденция за резиденцией, мир за миром, семья за семьей. Александра не слишком задерживалась на них: хотела охватить всё и сразу — и потом вернуться при возможности, чтоб налюбоваться. Шаг за шагом она погружалась в знакомый лишь по рассказам мир гуанимов — и теперь слухи обретали форму и краски, и, более того, особый взгляд изнутри, пока в один момент мир М'ир'эрихи не показал знакомое, но непривычное — и взгляд орденовки вцепился в готовую к нападению фигуру.

Плащ развевался и закрывал собою солнце, а капюшон прикрывал горящие глаза воинственной персоны; художник видел в этих глазах опасность, что и хотел передать красными всполохами и тенями от низко опущенных бровей. Александра же узнала в изображении отца.

— Папа?

— Он самый, — нехотя, скупо, подтвердил Вацлав. 

— Почему так угрожающе выглядит?

— Не самый лучший период в наших отношениях. — Вацлав стал чуть полубоком к полотну и спиной к Александре.

Так что орденовка передумала и говорить об этой картине, повернула голову, ступила дальше и увидела самое неожиданное. Свою мать.

Вольный, почти насмешливый взгляд входил в контраст с нежностью улыбки. Волосы — растрепаны, на щеках румянец, губы приоткрыты, подбородок чуть приподнят. «Такая же», — и с мыслью восставала сцена: вот точно так же сверкали глаза её, когда она смотрела вдаль, словно бросали всему миру вызов — но как же перестраивались её черты, как всё стройное тело отдавалось теплом и мягкостью, когда она протягивала руки к дочери и мужу. Как Вацлав мог увидеть в ней ту силу и упорство? Как художник мог передать свет и ласку?

— Невозможно, — начала Александра, но осеклась: картина отвлекала жизнью в ней, и противиться влиянию не хотелось.

Сомнения в реальности увиденного окончательно развеяла подпись: «Katerina Čurai».

— Да, это твоя мать, — подтвердил Вацлав догадку Александры, внимательно выслеживая каждый оттенок эмоции на её просиявшем лице.

— Но откуда? — Александра неосознанно взялась за волосы и сравнила цвет с картиной. — Как Феликс смог её нарисовать?

— Я мысленно передал ему образ. И пусть он то дело не любит, всё же для меня заказ выполнил. Хотя вот с той работой, где твой отец в окно мне влез, Сына моего мало это кредо «не рисовать по памяти» волновало.

— Сильно ударило, — предположила она. Кому было бы незаметно, как пышет и мечется волнение, запечатанное в холст.

— Слишком, — Вацлав запал, затянулся к той истории, от которой у Сына не видевшего произошедшего, впечатление выразилось так ярко — но лишь на мгновение, которое прервал умело: — С последней его работой, как видишь, в моей коллекции теперь есть вся ваша семья.

— Можно мне эту, с мамой? — попросила Александра, и Вацлав, убедившись, что на лице девушки нет оттенков печали, кивнул.

Тут улыбка покинула его лицо. Гуаним встрепенулся и застыл, напрягшись всем телом. Даже его уши, казалось, чуть повернулись в сторону окна. Он коротко взглянул на сад и уловил то, чего и опасался.

Вацлав без объяснений схватил Александру за руку и тут же перенес её в приемную Ордена.

— Александра, прости, я вернусь на днях, — только и сказал он смущенной девушке и перенесся обратно.

А его уже ждал член Общества — Леонард.

Он пригладил зачесанные назад блондинистые волосы и кивком призвал к объяснениям. Миндалевидные узкие глаза его вспыхнули голубыми на-электризованными всполохами, ноздри хищно расширились, а полные губы искривились в усмешке. В паузе же зубы его выстукивали какой-то тревожный ритм: он часто то скрипел зубами, то стучал ими, когда злился или думал.

Вместо того чтоб отчитаться, Вацлав принял недобрый вид и пресек напоминанием:

— Не помню, чтобы тебя сегодня приглашал. — Он чуть отодвинул шторы и присел на край подоконника.

— Я навещал Афи, разве это запрещено? И всего лишь увидел тебя в компании незнакомки... — Улыбка Леонарда растягивалась всё больше, пока вконец не напомнила кошачью.

— Обыкновенная прислуга, — холодно отрезал хозяин дома, отмахиваясь рукой.

— А чего ты тогда сразу её перепугано перенес, как меня заметил? 

— Тебе показалось.

— Правдоподобнее ничего придумать не мог? — закатил глаза Леонард и развел руками.

— Тебе-то какое дело до моих гостей? — Нижняя губа Вацлава чуть дернулась.

— Да ничего, если б твоим гостем не оказалась дочь волхва. — Лео с удовольствием наблюдал за расползающимся изумлением на лице Вацлава.

— Откуда ты такую нелепицу выдумал? — Дыхание его сбилось.

— Афи рассказала Диону. А он мне не забыл послушно сообщить, — устало-бесстрастно пояснил Леонард: надоело разоблачать то, как его пытаются одурить, да ещё и так нелепо.

— Создатель, ну и болтуны! — Вацлав свел брови и закусил губу.

— Если ты так реагируешь, значит, есть повод. — Лео сел рядом с Вацлавом, так близко, что последнему пришлось чуть отодвинуться.

— Да нет же. Раздражает такая болтливость, только и всего.

— Как бы не так. И она здесь, наверное, по поручению отца проверяла, все ли договоренности исполняем и старательно ли работаем?

— Лео, тебе какое дело? — Вацлав ударил взглядом.

Леонард уловил его гнев, и всё же ничуть не уменьшил саркастичности в тоне:

— Всем есть дело, когда твой порог переступает кто-то, связанный с волхвом. Тем более твоим драгоценным и неповторимым.

— Что тебе от меня нужно? — Вацлав грубо пресек Лео и оперся затылком о стекло, вздернув подбородок.

— Больше не буду. — Леонард поднял руки в примиряющем жесте. — Перегибаю.

Вацлав вздохнул и отвернул голову, стараясь размеренным дыханием оторваться от власти эмоций.

— Ну и как она? Не пыталась тебя убить? Или у вас откровенно близкий уровень отношений? — Тон Лео говорил о совершенном спокойствии, но щёки собрались под глазами, образовав насмешливые морщинки.

Вацлав оттолкнулся от подоконника и преувеличенно взвыл: 

— Не отстанешь теперь?

— А как думаешь? Это для тебя водиться с волхвом обыденно и в порядке вещей. А для Общества как было запретом и ужасом, так и осталось. — Леонард уловил взгляды из сада, встал и полностью задернул штору.

— Лео, как бы там ни было, я не хочу об этом говорить. — Хозяин дома повернулся к выходу и указал двумя руками, в жесте дворецкого, на выход.

— Придется, Вацлав, ты же помнишь. — Леонард подошел к Вацлаву на расстояние ладони, но тот даже не шелохнулся. — Никаких секретов, — прошептал он, наклонившись к его уху.

Скрежет. Вацлав оттолкнул сородича. Повернулся к нему боком.

— Ты без моего разрешения здесь. Или сам забыл правила, которым меня учить вздумал?

Леонард прищурился. Гнев едва позволил ему выговорить: 

— Вацлав, прежде всего Общество, ты не забыл?

— Каким образом ты предположил, что я забыл? — Вацлав смотрел в сторону двери, поправляя воротник.

— Таким, что я сразу стал тебе врагом.

— Что ты несешь? Просто хочешь вину на меня всю переложить, не признавая своей?

Леонард испарился.

Вацлав поднял взгляд к потолку и вздохнул.

Ему нужно было успокоиться, перестать думать о том, к чему может привести раскрытая тайна. «Никакого преступления нет, первый раз, считай, встретились». Он раздраженно хмурился и растирал носком занесенную Леонардом грязь по полу.

— Но куда без драмы! — С тем топнул по пятну и перенесся в кабинет. 

Здесь, среди сумрака, едва нащупал одно из автоматических стальных перьев, открыл дневник и перечитал последний написанный абзац. «Прозерпине многое было позволено, как Матери Общества, и она охотно пользовалась привилегией и званием, личными методами заботясь обо всех нас. Так что после конфликта крепко взялась за меня».

Вацлав закусил костяшку пальца, провернув воспоминания в голове, и продолжил писать:

«— Я уже не могу ничего придумать, чтобы вытащить тебя из меланхолии или же меланхолию из тебя. Тебе нужно самому взять ответственность за свое состояние: понять его и менять, менять события, менять себя. Только так, — поучала Прозерпина, раздраженная моим бездействием. Бездействием, как ей казалось.

— Забавно слышать, когда неспособен поменять обстоятельства, чтобы получить желаемое, — скривился я, едва сдержав злостную гримасу.

— А ты сам знаешь, что хочешь? — Прозерпина чуть насмешливо выгнула бровь.

— Конечно, знаю, — огрызнулся я.

— Что-то мне подсказывает, что ты знаешь только то, чего не хочешь. Вот в этом и сварился весь. — Прозерпина постучала пальцем по лбу, обвиняя жестом в сумасбродстве.

Я замолк, не вправе отрицать сказанное, но не в силах согласиться. 

— Заведи дневник, — дала указание Мать Общества.

— Дневник? — переспросил я, не представляя, как вымарывание бумаги может помочь. — Я и так веду записи. Не слишком помогает.

— Не такой. А про глубинные переживания, из самых истоков.

— И что мне там писать? — Я раскинул руки и откинулся на спинку дивана, повернув голову в сторону.

— Всё. Все, что тебя волновало когда-либо за всю жизнь. — В её голосе за усталостью проявились привычные сострадание и желание помочь. — Вспомни всю историю формирования, что привела тебя к этому состоянию. Тогда ты со стороны посмотришь на значимые моменты — и устаревшие указания власти над тобой иметь не будут, — завершила она свое наставление.

Вот я и сел писать все, не зная даже, с чего начать.

Я не понимаю, что происходит. Стараюсь справиться с собой, с тоской по себе, или же выйти из себя хоть на энже, чтобы увидеть, как жить без этого выжирающего сосущего чувства. Как бы я ни старался, метаморфоза настигает и порабощает — я превращаюсь в воронку и засасываю всё вокруг в свою мерзость.

5. Э́нже — единица измерения времени гуанимов, равная 0,2 сек.

Я стыжусь того, что не могу насладиться даром жизни. Ценю свою семью, те отношения, что сейчас сложились в Обществе, то, что мне не нужно выживать, мучиться от болезней, голодать, воевать — мне ничего не угрожает. Только я сам себе угрожаю. Мир давно пошел одной дорогой, а я отслоился и могу только наблюдать, как уходит та жизнь, о которой многие бы мечтали. И я бы отдал её тем, кому она так нужна.

Что толку от того, что многое изучаю, когда ничего не могу пропустить через себя, чтобы это стало моей истиной и облегчило существование. Уже загнивающий навал в голове не превращается во что-то действенное, и теперь знание только раздирает в разные стороны. Я не понимаю, что мне ещё узнать, вложить в голову, что проработать, чтобы задушить пустоту и перестать быть бременем для других.

Позволь себе прочувствовать все, сказал мне Леонард. И я позволил. Тоска ушла, растворилась в надежде мгновенно, и только я хотел вдохнуть, как с воздухом она ворвалась снова, на этот раз приведя с собой тревогу. Обратно бы вернуть этот вдох — так только слился с легкими.

Я брожу среди противоречий, обрывков убеждений, разрозненных, разбитых, собранных по крупицам из разных частей умов и миров; выстраиваю из них себя, ищу баланс, пытаюсь примирить враждующие части — но в один момент теряю разум и погружаюсь на то же дно, от которого только недавно удалось оторваться. Так когда это закончится?

Страшно осознать, что мне придется бороться с этими нападками всю жизнь. Сопротивляться, закрываться, притворяться, проигрывать — и начинать по новой. Но, может, в этом принятии и есть зрелость? Что же мне сделать, чтобы принять? И насколько смешно то, что я рассуждаю о зрелости, когда не так давно разменял пятую сотню?

Что ж, история так история. Начну с того, как убили мою мать.»