Стражи Равновесия

Вацлав перенесся к двери и приложил к ней ухо. Тихо-тихо. Холодно. Дыхания даже не слышно, будь бы там кто. Так разве показалось?

Александра дотопала до Вацлава и стала за ним, мысленно спросив, в чём беспокойство. Но ответа не получила, ни мысленного, ни тем более словесного. Гуаниму и не хотелось его давать, подтвердить тянущееся оголённым нервом предположение. Он помялся, напряг слух — прикусил губы, открыл дверь и замер.

В зале собраний на длинном диване ждали самые нежеланные гости — М'идэ.

12. Ми́'дэ — Посвященные высшие гуанимы во множественном числе.

Он безотчётно ступил назад. Движением толкнул Александру — та шлёпнулась на пол и сжалась. И вышел, закрыв дверь так быстро, что Алекс не успела и предположить: незваными гостями мог быть кто-то иной, кроме Детей Вацлава.

— А вы чего здесь? Сегодня же не у меня.

Вацлав не смог вложить в фразу достаточно возмущения: удивление подчинило мимику себе. Леонард, сидящий на самом краю дивана, вполоборота, причем в обратную сторону от сородича, на его вопросительный взгляд отвел глаза.

— Непристойно так себя вести с гостями, — вкладывая в каждый слог порицание, намеренно медленно протянула Прозерпина. Мать Общества. Богиня одного из миров, которой, как и всем, кроме Вацлава, в этой комнате возраст достигал полутора тысячи лет.

Она напоминала рыцаря: укутанная в темные, плотные, украшенные вышивкой и узорами ткани как в доспехи, закрывающие каждый сантиметр тела. Одно чопорное и благородное лицо было открыто, подчеркнуто темными волосами, собранными в высокую прическу.

— Что я уже сделал? — Вацлав старался придать себе сердитый вид, но так и косился в сторону выхода. — Вы даже не предупредили.

— Я не о нас, а о девушке, которую ты на пол толкнул. Посмотри, всё ли с ней в порядке. — Она указала приподниманием век в сторону двери.

Александра же тем временем пыталась понять, что стоит за выходкой её провожатого. Неторопливо поднялась, прислушалась к едва слышному разговору и проговорила в дверь:

— Вацлав, если это шутка, то смешной я её не нахожу.

Тот ещё крепче вцепился в ручку. На раз-два-три вдоха неловкости ещё удерживал напряжённую кисть. Однако под взором томящегося Общества пальцы разжались — и он отошел в сторону.

Алекс налегла на дверь и уже готова была облегченно выдохнуть — стоп.

 Перед ней предстало само Общество.

Не рассчитывая столкнуться с ним, она не подготовилась, не смирилась, и теперь застыла во всей красе изумления, граничащего с болью.

Вот оно Общество, под властью которого изнывали тринадцать миров. Отдавали остатки обесцененной, пустой, но неутомимой жизни пожирающей системе; сила которого пугала народ Святослава и вводила в апатию своей непредсказуемостью. Древнее паразитическое бремя, об избавлении от которого человечеству нельзя было и подумать. А Александра думала, и даже сейчас перед лицом безжалостного механизма.

Нежелание находиться здесь окутало плечи свинцовыми объятиями — хотелось не просто сорваться с места, а позорно сбежать и стереть встречу из памяти, но воспоминания о боли гневно удерживали боевую сосредоточенность, словно злость могла бы помочь. Но не помогало ничего. Алекс не приходилось подавлять злостные импульсы и фантазии: шок от нереальности происходящего парализовал сам собой.

Потирая лоб, Вацлав собрался с мыслями, неуклюже взял девушку за руку, принял её обреченный взгляд и объявил:

— Александра Арк, дочь Святослава.

Общество выжидало реакцию — Алекс молчала.

— Рада встретиться с тобой. Прозерпина, — со снисходительной улыбкой, которую обычно адресуют детям, представилась Мать Общества.

— Да, я поняла, — не удержалась орденовка. Взгляд её высмотрел у каждого на груди по броши-символу Равновесия — раздвоенного треугольника с кругом наверху, в который вписали тройную спираль, — будто бы то помогло убедиться в реальности происходящего. Лихорадочный выдох сам опалил губы.

— Как же? — Брови Прозерпины поползли наверх, но Алекс не видела удивления за продуманным движением.

— По описанию отца, — она замедленно считала лицо Матери Общества, чтобы только удостовериться в предположении: они выпытывали то, что и так уже знали, значит знали и о картине?

— Он много о нас рассказывал, так? 

— Смотря с чем сравнивать.

— Присаживайтесь, — изящным жестом пригласила Мать Общества. Вацлав хотел провести Александру к креслу, уперся в сопротивление и попытался спасовать:

— Уже очень поздно. Я думаю, Александра бы хотела отдохнуть.

— И восьми нет, — усмехнулся рыжеволосый гуаним Рóхан, в шутливом жесте вскинул руку, на которой не было часов. Александре нравились рыжие волосы Афи, но этого гуанима цвет только портил — тем, как казалось орденовке, что выдавал лукавую натуру. Завитые волосы, янтарные глаза под медового цвета кожу, небрежно подпоясанный халат — всё раздражало самодовольством. «Детскую дразнилку хочется вспомнить». — Александра неосторожным взглядом передала мысли Рохану.

«Какую?» — полюбопытствовал Рохан с усмешкой — и ладони Алекс тут же взмокли.

— Режим такой, Рохан, — настаивал Вацлав.

— Сделаете исключение, — холодно отчеканил Абрадóн. Не просто старший, не просто правитель, а глава всего Общества. В отличие от жены строгий, жесткий, имел звание Отца только из-за традиции.

Он ярко выделялся на фоне своих сородичей — выглядел никак не на двадцать-тридцать, как обычно выглядят гуанимы, а на сорок пять, если не больше. Но не только по длинным платиновым волосам, морщинам на лбу, у глубоко посаженых глаз с выраженными веками, у рта Александра распознала Абрадона — Отец Общества смотрел сквозь и держался статуей, сдержанный, холодный, такой, каким должен был выглядеть блюститель порядка.

Абрадон редко выходил не в серых одеждах, и сегодня исключения не сделал. Туника простого кроя, той же простоты брюки — зато трость в его руках так и манила блеском платинового напыления. Набалдашник в виде головы волка с разинутой пастью по задумке должен был отпугивать. И Александре не удалось избежать влияния: одна мысль о том, с какой легкостью такой тростью можно размозжить череп, заставила желудок заполниться кислотой.

— Садитесь, — звучало не предложение — приказ.

Хоть Вацлав рядом, подумала Александра, позволив усадить себя. 

— Как давно вы знакомы? — Отец Общества начал без прелюдий.

— Это допрос? — заупрямился Вацлав, невзначай положив руку на плечо Александры.

Костлявые пальцы Абрадона побелели.

— Верно, — хватилась Прозерпина и с обезоруживающей улыбкой погладила мужа по колену, — не с того начали.

— В человеческом обществе диалоги разыгрывают только о погоде? — В обведенных черным карандашом глазах Велифегóра проявилась насмешка. Слишком яркая, как раз оттого, что всё, кроме лицо выставлялось сдержанным, будто наделялось фактурой — и никакого порыва рук к ним. Наряд его не вызывал интереса, как и задумывалось — только воротник-стойка, расшитый бисером, завлекал, чтобы вывести точку внимания на лицо.

— Нет, в этом случае лучше говорить об оружии, — весело вставила Азэлúна, дунув на челку, и пригладила ткань юбки, что атласом вырисовывала картину как из эпохи Ренессанса. — Я люблю тэссены, например, а вы страсть как любите арбалеты? Или копья? Ружья? Я никак не разберусь.

Она — река в русле тела, выбирала иную подачу себя. Её наряд, в противоположность платью Прозерпины, подчёркивал, а не скрывал изгибы пышного тела, привлекал детальным рисунком. Шея и зона декольте — оголены, руки и ноги закрывал голубой шифон; с той же манящей плавностью ложились на плечи волнистые белокурые волосы.

Мать Общества шикнула на сорванцов, и те умолкли, продолжая мысленно посмеиваться между собой. «Все-таки следят», — понуро признала Алекс.

— Сколько тебе лет, Александра? — Прозерпина чинно сложила руки на коленях, предвидя долгую беседу.

— Всё равно странно, — едва слышно выдохнула орденовка. Исподтишка жалящий страх перекрыл кровоток, подавленный гнев занял руки — она отдирала грязь с колена. Стыд спрятался в опущенных уголках губ. Алекс важно было устоять и сохранить достоинство, но внимание Общества хищно набросилось и плотно окружило — так она и не решилась противостоять, а продолжила рассматривать свою тень.

— Надо же с чего-то начинать, — Мать Общества не роняла доброжелательность голоса.

— Мне двадцать, — едва заставила она себя ответить. 

— В любом случае выйдет допрос. Разговор ведь строится на обоюдном обмене, — вставил Вацлав, уличая Общество, однако же то не стыдилось.

— Боюсь, ты уже многое знаешь. — Примиряющая улыбка не сошла с лица Прозерпины. — Нам и нечего рассказать.

— Не так много, как хотелось бы. — Орденовка задержала взгляд на Абрадоне.

Он отметил просчет, как и всё Общество.

«Черт, они теперь будут подозревать меня в заговоре», — мысленно передала она Вацлаву, раскаиваясь и раздражаясь опрометчивости.

«Всё лучше, чем ты думаешь. Не бойся», — успокоил тот.

Стук трости Абрадона оборвал разговор.

— Может, хватит переговариваться? 

— Да, думаю, хватит. Можно идти? — Вацлав потянул гостью за собой.

— Не притворяйся, что не понял. — Набалдашник с пастью волка скрипнул под стягивающей хваткой Отца Общества.

— Я всё понял. Я спрашиваю, можно идти? — шаг его замер на миг.

— Нет.

— Так и знал, надо просто идти, а не спрашивать, — тот с показной насмешливой досадой стукнул себя пальцами по лбу.

— Вацлав, — с предупреждением протянул второй по старшинству гуаним. Каштановые волосы ниже пояса и черные раскосые глаза выдали в нем Хранителя Знаний, так что Алекс неосознанно задержала дыхание, проговорив про себя имя — Данталиáн.

Хранитель расправил мантию, подобрал длинные рукава с лентами на них и приготовился слушать.

— Я тут не просто так тороплю. Святослав-то ждет. — Вацлав на замечание Данталиана придал голосу сдержанной серьезности.

— Это так, Александра? — он почти ухмыльнулся в готовности пристыдить разоблачением.

— Конечно, мой отец всегда меня ждет, — подтвердила Алекс, имитируя покорность кивком.

— И никто не соврал. — Хранитель степенно соединил ладони. — Какая послушная дочь, мне бы таких Детей, — слова его сошли за насмешку, хоть и в выдержанном, отточенном столетиями спокойствием тоне не выявилось звучания грубой иронии.

— Раз Александру ждут, идите, — разрешил Абрадон.

И Вацлав, соблюдая приличия, вывел орденовку из зала. А там уже приличия никакие не сдерживали — и он перенес её домой, в приемную Ордена.

— Боги и бесы, я чуть не сложилась пополам от напряжения! — Алекс, наконец, оказавшись в родных стенах, позволила прожить и трепет, и злобу, и стыд, и смущенность, впустила с тошнотой противоречивые мысли и давно забытые вопросы. Присела на корточки, схватившись за голову, и тут же поднялась, сбрасывая жестом и выдохом сгущенность обостренных эмоций.

— Честно говоря, я сам едва держался, — доказывая слова, Вацлав набрал больше воздуха в лёгкие.

Послышался и другой громкий вдох. Но не они были его причиной.

— О чём вы там толкуете? — Святослав выдал своё неожиданное присутствие — и пара скользнула в сторону, не нарочно ближе друг к другу.

— Я М'идэ только что видела, — порывисто объявила Александра. 

Вацлав сжал её руку, но поздно: оставалось только жалеть о выданном секрете.

Тройной вздох, приглушенный гомоном товарищей повсюду за стенами — и последовала реакция:

— Ты водил Александру к Обществу?! — Предводитель резко отодвинул стол и вскочил на ноги, из-за чего книги свалились на пол.

— Папа, не кричи, всё хорошо, — встала Александра между ним и остолбеневшим Вацлавом.

— Ты, что ли, просила? — Святослав остановился и разинул рот. — До добра это не доведет, дочь, — теперь сосредоточил злость на дочери.

— Нет, конечно, но поговорим наедине, — пальцы её мягко скользнула в руку отца.

Гуаним такого поворота не понял и тут же дал знать о том возмущением:

— Что это вы скрываете от меня?

— Вот всё тебе знать надо, друг мой, — покачал головой волхв, поддразнивая.

Вацлав недовольно выдохнул и повернул голову в сторону дивана — с него уже исчезла картина, не оставив за собой и покрывала, — и взял паузу на раздумие. Но прервала реакция. Лицо его покрылось красными пятнами, кончик носа дёрнулся, плечи закрыли шею; гуаним закрыл глаза, чтобы сбавить в них раздражение.

— Что такое? Ты что обиделся? — недоверчиво покосился Святослав. 

Александра обеспокоенно ступила вперед.

— Да нет, — попытался улыбнуться он и замахал руками, но снова вынужден был зажмуриться и поморщился. — Мой организм заставляет меня чихнуть и бьет тревогу.

— Напугал, — со смешком выдохнул волхв и широко улыбнулся. — Такая обыденная реакция у животных и людей, а смотрится так непривычно, будто бы плачешь. Такой человечный становишься, живой, — протянул с доброй насмешкой, восторженно радуясь любимому делу — исследованию гуанимов.

— Спасибо, я бы посмеялся, но, простите, мне нужно уйти на озаль, — слово по слову отпросился Вацлав.

13. Оза́ль — единица измерения времени гуанимов, равная 0,52 минуты.

А как вернулся — заметил: Святослав уже не бранится и нрава не показывает, а значит, разговор состоялся, и теперь его нещадно влекло узнать, что именно Александра в него вложила.

— Вы утаиваете от меня что-то важное, да?

— Нет, Вацлав, просто я пытаюсь доказать папе, что перемены не только к худшему.

— Я с этим не согласился, потому что ты себе можешь навредить.

— Пап, — протянула орденовка.

— Правда об этом говорили? — переспросил Вацлав неуверенно.

— Не сомневайся, — Алекс приподняла уголки губ и перенесла ладонь на его предплечье, чтобы этим успокоить.

И гуаним расслабился, улыбнувшись в ответ.

Вернувшись же домой, мог только подивиться: Прозерпина ждала в его же кабинете.

— Ну и что это было? 

Она сидела на гостевом кресле и смотрела в упор, не скрывая озлобленности.

— Я ничего не буду объяснять, особенно после того, как вы заявились без приглашения. И я не хочу даже вспоминать, с каким видом вы восседали. В собственном доме слугой и дураком себя чувствовал.

Гуаним сел на стул, положил на стол меч, что до этого находился у ножек, и взял в руки книгу, чтобы отгородиться от посетительницы.

— Вацлав, при всей моей любви к тебе и уважении к твоей личной жизни я не могу отнестись ко всему спокойно. Это твой долг отчитаться. — Прозерпина встала и подошла прямо к нерадивому «сыну».

— Прозерпина, что тебя смущает? — он одной рукой держал книгу, другой искал нужную страницу, только бы не смотреть на Мать Общества.

— Всё! От того, как эта девчонка смотрела на нас, до того, что на её поясе висел папенькин меч, — не сдержалась она и выхватила у него книгу, бросив её на стол.

— Ты серьезно думаешь, что она может навредить мне? Она ведь дочь Святослава, — вздохнул он и посмотрел на Мать Общества, негодование которой выдавала скованная поза и вздымающаяся грудь.

— Святослав... Х-м-м-м, — она просмаковала имя с заговорщическим видом, — мы же о том самом Святославе говорим, что рёбра тебе сломал не так давно?

— Прозерпина, я не желаю говорить об этом. — Гуаним встал из-за стола и привалился спиной к стеллажу.

— Думай о своих Детях, — надавила она и ткнула пальцем в стол.

— Я думаю, — Вацлав уверенно глянул ей в глаза. 

— И об Обществе, — и снова стук.

— Я думаю, — сказал он тише и отвёл взгляд к колышущейся шторе.