Пересечение

Орден Обороны подготовился к бою: девушка-приманка ожидала на позиции, её товарищи засели в кронах деревьев, а яма с кольями замыкала ряд бойцов. Зверь скрылся за кустами и прислушивался к тихому дыханию жертвы. Даже если он унюхает ловушку, не сможет сдержаться и прыгнет.

На то и расчет.

Зверь оценивал риски, перебирал когтями, щетинился. Пара четких движений — и муки голода кончатся: теплая плоть согреет его желудок.

Он был уверен, победа дастся ему легко, ведь не просто так медведя боится каждый, а тут разъярённого, голодного медведя. И ведь он был не просто медведем, а экспериментом гуанимов, посланным во службу Равновесия. И тот дал преимущества. Размер доисторического короткомордого, двойные скорость и сила, и куда более хитрый склад ума, превращавшие из животного в истязателя, который не мог насытиться ничем, кроме человеческой плоти.

Девушка ещё раз осмотрела яму, выловила взглядом пронесшийся силуэт Зверя и уколола иголкой палец: этого достаточно, чтобы бодрящий шлейф ударил хищнику в нос и запустил его рефлексы.

— Александра. Идет. Будь готова, — подсказал голос с дерева над её головой.

Зверь увидел кольцо вокруг желанной добычи. Ограниченным своим сознанием он прикинул, что листья разбросаны не просто так, и даже предположил, что под ними — угроза. Но голод заставил его оставить все предположения и ринуться к такой уязвимой, дразнящей запахом жертве.

Как это произойдет? Зверь сразу попадет в ловушку или Александре придется вмиг по веревке взобраться на ветвь и надеяться, что товарищи с ружьями доведут дело до конца? А может, придется предводителю, её отцу сам на сам выйти против Зверя? Он волхв, он должен был бы справиться.

Зверь приближался в секунды, но Александра, теряя ритм дыхания, могла считать его шаги и отмечать, как глубоко врезаются в землю его когти. И когда Зверь наконец прыгнул, преждевременное ликование в его глазах легло тенью на маленькую фигурку приманки. В прыжке разлетелась слюна из почти улыбающейся пасти.

Все-таки перепрыгнул.

Зверь не успел коснуться земли, как в его тело вонзился ружейный залп, а ударная волна почти отбросила в яму. Предводитель Ордена спрыгнул с дерева и оттолкнул Александру назад.

Ему не пришлось отдавать приказ дочери — она слаженно действовала по плану и тут же сквозь дым вскочила на дерево.

Зверь выдержал второй залп. Он сопротивлялся боли, подтянулся и прыгнул на предводителя — тот вмиг проткнул его пасть мечом. Зверь вытянулся, стараясь хоть одной лапой задеть противника, на что волхв с прыжком вытащил клинок из его пасти и рубанул конечность. Зверь потерял равновесие и упал на траву, силясь подняться второй лапой. Но тут же лишился и её. Последнее, что увидел Зверь, прежде чем провалиться в заготовленную ловушку, — лицо убийцы, залитое его собственной кровью, и блеск последних лучей солнца в соломенных волосах.

Александра даже не дернулась, когда тысячекилограммовую тушу проткнули колья: она столько раз переживала это. Теперь же ни страх, ни чувство жалости к искалеченному животному не имели смысла. «Не мы тебя обрекли на такое существование», — говорила она сама себе, глядя, как Зверь истекает кровью. «Не мы тебя создали», — повторила она одними губами, когда выражение морды сменилось с яростного и голодного на жалобное и страдающее, и отвернулась.

Отвернулась как раз в ту сторону, где совсем далеко в переплетениях канатов, натянутых между деревьями, лестницами и открытыми наблюдательными площадками — из которых и состояла веревочная сеть, — заметила чей-то силуэт. Нахмурилась, подалась вперед, моргнула — и он исчез. И хоть ощущение того, что тут точно был кто-то чужой, не покинуло, Александра убедила себя, будто видела лишь ворона. Тем более дозорные не подали и виду.

Предводитель подал знак вытянуть затычки из ушей и повернулся к Александре:

— Всё хорошо?

— Да, отец, — отозвалась Александра.

— Зверина оказалась больше, чем обычно, — угрюмо отметил он, собирая волосы в маленький хвостик, и скомандовал подчиненным: — Спускайтесь.

Отряд бойцов соскочил с позиции, спрятал ружья за спины, так что штык торчал рогом, и принялся за чистку.

Никакой брони, чтобы не мешать легко и бесшумно скакать от дерева к дереву, выслеживать или скрываться: тянущиеся из-за добавления млечного сока из одуванчика конопляные зелёные рубахи и коричневые костюмы, кожаные налокотники и наколенники, перчатки — и неизменно пояса с кинжалами.

Волхв подошел к краю ямы, осмотрел всё ещё хрипящего Зверя, занес меч и лишил вконец животное жизни. Стал на колени, наклонился, голыми руками вырвал клык из челюсти и жестом указал орденовцам взяться за останки тела.

Александра спустилась помочь товарищам — получила в руки зуб и с ним задание промыть его. За то и принялась, достав с ближайшего дерева небольшую флягу.

— Копий сколько ребята пустили, болтом в ухо попали, а ему хоть бы что, — негодовал Карим — óрденовец и по совместительству молочный брат Александры. Статный, высокий, лицо с широкими скулами, яркие черты лица, тёмные глаза — всё никак не вязалось со светлыми детскими кудряшками. Тяжелый взгляд и того более, а он как раз им сейчас пользовался, привлекая очевидные неприятности.

Александра поморщилась: плоть Зверя взялась огнем и напомнила о своей участи вонью — и открыла зубами крышку фляги.

— Какой смысл всей погони, когда такой результат? — Ветка, которой до этого Карим ковырял след Зверя, полетела к огнищу.

— Надо увеличить дозу яда, — предложил волхв, отмывая кровь с лица и рук.

— Долго ли спасать нас это будет? Наши блюстители Равновесия, — Карим почти сплюнул, — пришлют Зверей бóльших размеров и недолго подождать, как будем в него литр чистого яда всаживать, — нахмурился и отвел взгляд от предводителя — у погребального костра, совсем не смущаясь ни товарищей, ни предводителя, ворковали двое — Мишель и Владимир, тот путал ей волосы, наплетая их русым колосом на орлиный нос подобием экстравагантных усов, а она, подтягиваясь что есть сил к его росту, из черных прядей вылепливала рожки. Как бы их ни подгоняли товарищи, парочка не спешила уйти из опасной зоны: шептались и смеялись, Владимир всё оцеловывал возлюбленную комплиментами — до тех пор, пока сам предводитель резким жестом не приказал им взяться за работу.

— Тогда я дам тебе возможность найти или создать другой. Создал этот, значит создашь и лучше, — предводитель стряхнул ладонями воду с лица и закрепил флягу на место.

— Этот и так был одним из лучших, а если брать другие, то скорее Зверя гончие отравятся, — Карим медленно вдохнул, выдохнул — не помогло подавить раздражение, — и повелся у эмоции на поводу, добавив: — Чем больше сопротивляемся, тем больше наседают.

Фраза товарища отвлекла Александру от размеренного промывания зуба. Она наскоро отёрла его о бедро и встала ближе к отцу.

— Карим, что ты предлагаешь? — Предводитель сурово насупился и задрал подбородок. — Ты, как и каждый здесь, всегда можете уйти в мир своих родителей. От Киева до Сибири даже провожатым вам выступлю, да куда там, хоть на другой континент, вы только скажите.

Напоминание завело линию взгляда орденовцев к волхву. Если бы то была угроза, она почувствовалась бы вырванным хребтом. Но не мог же предводитель за возмущение угрожать. Выдать наряд на уборку, подержать в холодной, дать бессмысленной работы — пожалуйста. Чаще и вовсе покривить бровями, почитать морали, рассказать, как они его доконают раз, или просто отвести душу криком.

Голос его был покойным. Скорее предложением выступили его слова. Только вот кто бы на то согласился. Гуанимы — не гуанимы, они везде и всегда там, где человеческий род. Они бессменно вплетут свою паутину и через людей же возведут правление, чтоб нитями вести мирок за мирком к идеальному Балансу. Но вот те ужасы, что творят сами люди...

— Прошу прощения, главком,— Карим сдавил недовольство глотанием, и медленно увёл взгляд в знак покорности, которой в тех самих глазах не проскользнуло ни искры, ни тона.

— Забыли. — Отмахнулся волхв. Ему и самому не раз думать о целесообразности созданного им государства, не раз горевать о потерях, не раз брюзжать друзьям, как все бессмысленные потуги противостояния скручивают жилы.

Не сдержался в этот раз. Оно и понятно: что-то явно произошло в одном из его городов.

Еще за полчаса до начала охоты, как раз когда всех располагал по местам, он послал одного из дозорных с мечом Александры, чтоб проверить обстановку в соседнем городе — промышленном, как его называли без всяких изобретательных наименований. И виной такового поручения были звуки выстрелов, свистков и, что самое показательное, колоколов — а они ведь были предназначены на случай, если Зверь прорвется к самому городу, а то и за его стены. От этой мысли волосы на его загривке стали дыбом.

Дозорный всё не возвращался, других посланников уже с обратной стороны тоже не было видно, и предводитель всё надеялся, что звуки исказились и имели другие источники, а никак не колокол — десять километров от города все-таки, — или же им было какое-то иное объяснение.

«Какое», — проворчал он сам себе и потянулся размять напряженную шею: та от опасений совсем задеревенела и побелела, а теперь ныла и тянула.

— Мишель, Владимир, стыда нет, так хоть бдительность не теряйте! — крикнул волхв, пользуясь возможностью выплеснуть злость и напряжение на легкомысленных подопечных, которые и дальше перебрасывались выразительными жестами.

Теперь Владимир окончательно оставил Мишель в самой безопасной зоне, у костра, и не подходил к ней до конца миссии.

— Вот же место выбрали, — с улыбкой покачала головой Александра и резко выдохнула, демонстрируя неприязнь к запаху.

Пара движений, минута стараний Карима принять доброжелательный вид — и волхв уже распорядился:

— Дозорные, идем ближе к городу, там остаетесь на местах, пока замена не придет; охотники — сразу домой.

Орденовцы выстроились в ряд и направились к родному военному городку. Шли молча, шагали тихо, оглядывались и выглядывали вперед. Но по мере приближения к цели, от чувства безопасности рты открывались, и шепот мелкой рябью проходил мимо смиренно терпящего предводителя. А как во всю высоту — восемь метров — накрыла тенью стена города, рябь стала волной энергичных возгласов.

Дозорные остались, где было указано, по линии леса, за двести метров до города.

Часовые наверху стен подали знак баллистам приготовиться — по всему периметру стены башен было десять, и в каждой из них по три баллисты, направленные в разные стороны. У самих же титановых ворот стояло отдельно две баллисты, чтоб никакой Зверь не мог навалиться на ворота и продавить их, по крайней мере до того, как сами орденовцы толпой не накинутся на животное.

Все приготовились, если что, пустить оружие в ход. Дозорные не дали бы Зверю подойти незамеченным, но всё же лучше было перестраховаться.

Наконец подали знак открыть ворота — а точнее, на этот раз маленькую дверь в них — узкая и низкая, использовалась она, чтоб быстро пропускать небольшое количество людей без поклаж. То считалось более безопасным и для людей, которые ждали за стенами, и для жителей самого города.

Отряд охотников ступил за родные стены, на залитую солнцем землю. Люди, оставив кто тесаки, кто ведра, а кто детей, метнулись выглядывать из окон и из-за стен домов, чтобы убедиться: потерь нет.

Волхв беспокойно глянул в щелку меж ещё не закрывшихся дверей и скользнул взглядом по стене. В полтора метра толщиной и из камня она не оставляла сомнений в своей надежности — а в промышленном городе стена была выстроена хоть и в несколько рядов, но из деревянных срубов, и этот факт не давал предводителю выдохнуть и с тем позволить мышцам живота отпустить диафрагму.

— Удачная охота? — крикнул со стены часовой.

Легкий ветер по всей стене всколыхнул выгоревшие знамена с эмблемой солнца.

— Зверь не ранил вас? — поддержал крик второй. 

— Лап не хватило. — Владимир помахал ружьем.

Отряд соединился смехом с народом. В такт им у ворот поднялся гогот серебристых чаек, тех самых Larus argentatus, — только звук, ведь сами они облетели стену кругом и сорвались через луг и к самому морю вниз вдоль скал, где их накрыли подорвавшиеся тенью глупыши.

— Где зуб? — Как дошли до площади, Александру потянул за рукав мальчик девяти лет — кадет из северной части городка.

После уроков командующие, как и принято, собрали кадетов помогать рабочим по хозяйству и проводили их от двора до двора, где те с помощью старших наводили порядок: рвали сорняки, убирали дом, ухаживали за огородом — и вот выпал перерыв, как те уже были у орденовцев.

— Вы обещали принести мне зуб. — Напомнил кадет и потянул к колодцу, у которого ждал их капитан — и капитан действительно: как со страницы историй об охотниках за приключениями, рослый седой мужчина шестидесяти лет, всё ещё крепкий, выносливый, не потерявший ни пронзительности цепкого взгляда, ни энтузиазма. Он обошел скамью и с коротким «Доброго рассвета, Святослав» по старой привычке чуть поклонился предводителю.

Александра кивнула капитану, остановила мальчишку, наклонилась и поправила его фуражку:

— Вел себя хорошо? Помогал товарищам?

— Изо всех сил, — объявил он, гордо выпятив грудь.

— Тогда вот, — и достала из набедренного кармана клык — тот мальчику лег в ладонь как полноценный кинжал.

Мальчишка во весь рот улыбнулся, весь вытянулся и хотел уже бежать показать подарок своим товарищам, как капитан неприветливо напомнил:

— Где благодарность?

Кадет поежился, спрятал голову в плечи и быстро пролепетал «спасибо». Не рисковал дергаться в сторону друзей, пока Святослав не положил руку капитану на плечо и радушно улыбнулся, тем и смягчая. Александра легко подтолкнула мальчишку в сторону товарищей — он несмело поднял глаза на капитана и, получив легкий кивок, поторопился к своим.

Они в свою очередь, осмелев, тут же побежали к волхву выпросить и для себя игрушку. Тот решил подождать их, выслушать, выдать какое-нибудь мудрое наставление — важнейшая миссия по его убеждениям — и дать обещание, как сможет, принести ещё зубов самым усердным. Тогда уже дети наперебой принялись кричать и спорить, кто из них и в какой сфере лучший. «Да я быстрее всех бегаю», — заявил один. «Я зато больше всех прочитал», — кривился другой. И так бы продолжалось не один час, если бы волхв не потрепал всех по волосам и не выдал, полный гордости: «Вы всё стараетесь, всем принесу, будьте дружны и помогайте друг другу». Дети засияли от похвалы, засмущались и вконец отпустили предводителя, поспешив к командующим.

Тогда Святослав дал указания орденовцам продвигаться к корпусу, стал у капитана и перешёл к разглядыванию часовых. Минуту, две. Капитан всё не смел отвлекать его. Пять. Только открыл рот — часовой подал знак отпирать дверь, и Святослав уже был у них.

Наконец, вошел дозорный, с ним двое орденовцев-провожатых, и за ними пятидесятитрехлетний управляющий промышленным городом — Фредерик. Только с дороги он расстегнул пуговицы запыленной рубашки, закатил рукава и воткнул копье в землю, чтобы опереться на него и перевести дух.

За его спиной орденовцы-провожатые поприветствовали предводителя пожеланием «доброго рассвета» и с молчаливого согласия Фредерика отошли в тень к стене. Дозорный тут же побежал к корпусу.

— Хорошие новости? — спросил Святослав без расчета на положительный ответ.

Фредерик сглотнул: горло скребла сухость от спешки и волнения. Который час он не пил воды, а ведь мучился жаждой. Но и теперь пить не просил, только чуть наклонился, чтоб пару раз вдохнуть глубже, и отер черные закрученные усы от пота.

— Звери стену проломили. — Не в мочи отдышаться, управляющий сделал единственную паузу, за которую Святослава прошибло током к самим деснам. — В одном месте. Всё обошлось, — поспешил успокоить он. — Не успели их баллистами убрать: они были куда скорее, чем привыкли. Троих рабочих привалило обломками. Сейчас уже всех вытащили. Только у одного перелом руки, остальные с ушибами. Один часовой подвернул ногу. Зверей отогнали за пределы в пять минут. Там и убили. Они ничего не успели поломать внутри. Брешь заделали, как могли. Почти все орденовцы на дозоре во всеоружии. Остальные на стене. Рабочим дал указание возводить укрепление. Но долго оно всё равно не протянет, — доложил на одном дыхании, с характерным акцентом. Знал он основные языки мира безупречно, но двадцать четыре года, проведенные в Британской империи, наложили на речь свои особенности: он картавил «р» и на разный манер произносил одни и те же гласные, то коротко и звучно, то длинно и едва ясно.

— Почему не послали за подмогой? — Над носом Святослава проявилась глубокая морщина.

— Помощь в бою была не нужна. Теперь же докладываю и жду указаний.

Святослав помолчал. Взгляд его расфокусировался, брови сошлись на переносице.

— Пора бы положить все силы, чтобы предотвратить катастрофу. — Фредерик поспешил вложить в слова и свои надежды с намерениями, и уточнения, чтоб избежать недопонимания.

Предводитель тяжело опустился на землю.

«Значит, стена», — выдохнул он. «Значит, туннелю ещё пять лет строиться», — заключил, глядя за дома, откуда видно было разрытую землю. За два года удалось пробить в камне только треть расстояния до аграрного города. Три города, всего три города этого мира: аграрный, промышленный и военный — разделяли стены и пять да шесть километров между ними. А какая бы была благодать, посокрушался Святослав, если бы его людям не приходилось либо ждать мечи для переноса, либо скакать по веревочной сети в деревьях, подвергая свою жизнь опасности, — а вот так раз и пройти глубоко под землей, куда, надеялись, Зверь не дороет. Как когда-то дорыл до проводов телеграфа, что теперь стоял в кадетском корпусе экспонатом.

Фредерик присел рядом с предводителем.

— Не омрачайся, аграрный-то в двадцать раз больше промышленного, вот и стена столько отняла у нас, да и строим мы всё равно изнутри, а не с нуля, ресурсов накопили достаточно, фундамент готов, люди выполнили норму наперед, так что догонять и перерабатывать придется немного. В любом случае, мы можем пойти и в Родоначальный мир за помощью и ресурсами, — подбадривал Фредерик так, словно каждая трудность волхва была надуманной. По крайней мере, выглядел он как свято верующий в свои слова и светлое будущее.

Родоначальный мир — так называли тот мир, из которого каждый в мире Святослава — не только предводителя, но и проводника — был родом. Большинство из Российской империи, часть из Европы, а некоторых Святослав от путешествия к путешествию привел из самых далеких уголков, таких как Америка и Африка. Теперь же новый мир имел мало общего с тем, который им пришлось оставить. В новом не строили железных дорог, архитектура не пестрила изысканностью, военных не было совсем — а Орден создавался только для борьбы со Зверями. Одежда в большинстве своем была предельно простой, однообразной; оригинальных вещей сыскать ещё труднее: производство было налажено под практичность, а не изящность, у ремесленников времени после отработок не хватало, да и выделяться было незачем. То, что оставалось в наследство от старой жизни и предков из Родоначального мира, то и выделяло. В остальном же любая вещь должна была быть оправдана — тогда она могла существовать. И только те, кто от большой тяги к прекрасному могли сами найти средства и выкроить время или упросить кого-то другого сделать это, — мог получить нечто особенное. Для этого нужно было приложить немало усилий.

Не было в нем и классового разделения — равенство и общность поставили во главу государственного устройства: люди отчаянно и неутомимо старались выстроить что-то похожее на рай при всей ограниченности ресурсов.

Разумеется, как и в любой системе, и в людях, и в устройстве были свои недостатки. И их либо исправляли, либо старались не замечать.

— Главком? — Фредерик коснулся вдруг совсем затихшего друга. Он не слышал его дыхания, видел бледность. — Не молчи.

Но тот не хотел чернить своими переживаниями. 

— Святослав.

Какое-то время всё ещё было под тишиной, пока предводитель не объяснился.

— Я только неделю назад вернулся с поставкой металлических стержней, которых произвести мы никак не могли и не можем в нужном объёме, и только в среду вот переговорил об оптимизации производства... Я понял бы, пять, десять лет — но третий десяток, Фредерик. Это уже показатель... Это уже... — он не смог подобрать слов. — Выйдет нам боком, — сузил он их во что-то близкое, или по крайней мере, составляющее стержень его опасений.

Досада водила его, подминала, но смысла в том не было, ведь он сам первым шёл бы: ресурсы, наработки, открытия, банально, пропитание. Он бы пошёл. И пойдёт.

— Не важно, что сейчас требуется? — отбросил он собственные жалобы, но друг, каким бы подчиненным ни был, а всё же в первую очередь друг коротко вставил:

— Святослав, мы сможем. Сначала стена, а скоро и туннель. А там и полное обособление. Всё будет, — добавил успокаивающее заверение с похлопыванием по плечу.

Фредерик был прав: это было не то время, когда стены приходилось выстраивать с нуля. А значит, можно было не бояться — скорее просто здраво опасаться, чтобы быть предельно осторожными. Да, со стеной в военном городке помогли, как и с крепчайшими воротами, но у аграрного города, крепкую каменную стену, и у промышленного — деревянную — при нехватке людей и материалов строили сами. И Святослав помнил, сколькими потерями они обошлись — пришлось даже идти в Родоначальный мир за новыми людьми, уже не слишком знакомыми, но всё же по рекомендациям и большому желанию, и, конечно, с появлением Зверей добровольцев стало меньше, — а потому волхв отказывался от всех излишеств, чтоб только не повторить подобной трагедии. В этот раз же постройка новой стены признавалась уже затянувшейся необходимостью.

— У нас всё и все готовы, — ещё раз напомнил Фредерик тихим спокойным тоном. — Остались только твое одобрение, орденовцы и ваши с Александрой мечи для переносов.

— Одобрение мое у тебя уже есть, всё остальное будет. Дай только немного времени, — голос Святослава стал ещё более хриплым.

— Понимаю, я тогда буду ждать через...

— Недели две, а, может, и ранее. Те чертежи, что мы готовили, при тебе? — осведомился Святослав рассеянно, уже мысленно погрузившись в работу.

— Разумеется, — на эти слова орденовец-провожатый представил тубус. — Ко многому мы уже и без вас приступим...

Проходил совет, а орденовцы-охотники, обойдя конюшни и тренировочные площадки, смыли грязь и пот в корпусе, там же переоделись, отправили добровольцев в прачечную с грязной формой и поспешили в бытовые комнаты орденской усадьбы. Отряд дежурных по кухне, пересчитав прибывших, вздохнул спокойно и мог убирать уже без ожидания потери.

— Все целы? Проголодались? — Один из дежурных быстро вытер руки о фартук и приблизился к товарищам.

— Да в этот раз Зверюга...— и полился разговор без утаек и ужимок. Тогда Александра оставила товарищей и завернула в столовую, где, она точно знала, её ждет Венесуэла — сестра Карима.

В комнате, где всё время существования Ордена стояли только два длинных стола, способные вместить сотню орденовцев, и три тележки для еды, Венесуэла одна умудрилась навести уют. За пару месяцев по ободку штор она вышила узор — силуэты мира за стенами, редко доступного, — упросила Святослава переклеить обои с потёртых зеленых на белые, высадила маленькие деревца в горшки и расставила их по тройке в каждом углу и у окон — а потом ещё вместе с матерью связала на тележки кружевные скатерти. Теперь же всеми силами старалась продолжать традицию и украшала обеденный стол цветами. Только вот руки её уже дрожали, а сама она с каждым движением должна была сдерживать тягостный вздох.

— Всё прошло по плану? — Венесуэла встретила Александру вопросом. Круглые ореховые глаза её, напоминающие оленьи, засияли при виде подруги, бесцветные тонкие губы изогнулись в улыбке, добавив вздернутому носу большей мягкости.

— Да, по плану, — солгала Александра и стала в дверном проеме, спрятав жалость за задумчивым выражением. Синяки под глазами, зелёные вéнки на висках Венесуэлы и так подчеркивали бледность кожи, а вкупе с черными волосами до пят делали её похожей на мавку. С каждым днем она таяла.

Ей и сейчас было нехорошо. Не настолько, чтобы слечь, а потому Вене даже могла улыбаться, как бы боль ни забирала краски переживания, оставляя огрызок, оттенок их. Когда она с тобой каждый день, приходится отвоевывать и себя, и чувства, и жизнь в них. Даже если та улыбка вымучена — она была актом.

— Хочешь запеченных яблок? — Венесуэла рукой поманила к столу. Александра подошла к подруге, подняла голову, осмотрев стену со знаменитым украшением, и недовольно вздохнула — подобная реакция стала уже привычной: пока ремонт всё никак не хотел завершаться, картина настойчиво напоминала о низшем положении человека в мировой иерархии. Чуть выцветшее полотно три метра на четыре с изображением одиннадцати высших гуанимов стабильно кочевало из города в город ещё в Родоначальном мире, и теперь здесь из зала в зал, пока на время ремонта её наконец не повесили сюда.

Орденовцы шутливо называли её «Путеводитель по вершителям», где верхушка гуанимов представала — кто на диване, кто за ним — во всей красе, с видом полного превосходства над каждым, кто осмелился глянуть на творение. На вид обычные люди, только кожа чуть серая, но каждый знал, Рожденный ли гуаним, или Посвященный, высший или низший, стоять рядом было воплощением кошмара: те питались человеческими сердцами. И обязательным условием пиршества было поглотить сердце, пока человек жив. Кричи, стенай, моли в агонии — в ответ услышишь только, как с чавканьем кусочек за кусочком поедают твое сердце, а за ним, кто-то верил, и душу.

Борьба же против них была тщетной: ни меч, ни яд, ни огонь не могли взять тех, кто управлял самим Равновесием. И только лишь волхвы могли посягать на их жизни. Попытаться убить голыми руками или же особыми мечами, которые сами себе и ковали — и то в количестве только два на каждого: больше сколько ни горбаться, оружие смертоносным для гуанима не выкуется.

— Никак не привыкну, что господы наши берегут нас от чревоугодия. — Александра подняла плечи и с гортанным выдохом опустила их.

— Ничего, скоро ремонт закончится в аудитории, ещё и соскучишься. 

— А у тебя, вижу, недуг сил шутить не отобрал, бесстыдница. — Александра ущипнула Венесуэлу за бок и плеснула теплого компота в стакан.

— Как только ремонт закончится, я собственными руками её перевешу, — показался и Карим, встал у входа, прищурился, вглядываясь в серые лица «господ», и, опустив голову, направился к столу.

Не прошло и трех секунд, как галдеж орденовцев ударил звоном по тарелкам.

— Дорогие, как же мы скучали, — среди всех голосов выбивался громче и звучнее голос Мишель.

Она дернула головой, отбросив на спину две тонких недлинных косы, развела руками, перекрестила шрам на щеке, так, как мать — бывшая католичка, присела в реверансе перед картиной — за ней повторили и орденовцы — и, положив в рот четыре крупных черешни, промямлила:

— Вот вам счастье, и аппетит пропал с этими красавцами, — с этими словами хотела положить в рот сырник, но Александра шлепнула обжору по руке и шикнула:

— Других дождись. ещё не сели, а ты уже уминаешь.

Мишель показала Александре язык, чуть отступила, тут же схватила сырник и отскочила от ещё одного шлепка.

Александра гнаться не стала, только жестами поторапливала орденовцев.

— Расскажете, как всё прошло? — Как бы Венесуэла ни старалась говорить громче, шум всё равно её перебил.

И когда у каждого из этих крепких ребят с ещё бурлящим адреналином хватало сил перекрикивать друг друга, Венесуэла могла только сжимать ткань платья.

Одни Александра и Карим услышали вопрос, на что последний ответил:

— Всё, как всегда, Вене, ты ничего не потеряла. — Его слова перекрывали галдеж, что с той же рьяностью оглушал Венесуэлу и зарождался уже болезненным гудением в её голове.

— О-о-о, вы слышали, там новую стену обсуждали? — ворвались в комнату отстающие орденовцы-добровольцы. Они спешили отнести одежду в стирку, чтоб скорее поесть, а потому, как дорвались до стола, ухватили половники и принялись набирать всем суп.

— Новую? — хором спросили орденовцы.

— А что со старой? — Карим перехватил взгляд Вене и Александры.

— Не знаю, мы только краем уха. Может, так решили? И без всякого пора бы. — Доброволец по имени Степан так и потряс ухом, выбивая попавшую туда воду.

Ноздри защипал запах калёного металла.

Только бы не точка невозврата, отбилось в сердце и скользнуло тревогой к желудку, так Александре пришлось повернуться к окну, опершись на спинку стула, чтобы не дать товарищам знать о её беспокойстве. В стекле — в отражении застал огонь, который мало кому помнился. Или намеренно забывался, игнорировался. И то было мудро, когда реальность не перечертишь. На эту мудрость Александра тоже решила положиться.

— Не надо, — адресовала она Кариму, ведь знала точно: он своим выражением уже распространял ту заразу «бессмысленности».

— Раз строить так строить, там изнутри за прикрытием старых стен и дело замято. — Степан хотел стащить со стола черешню, но тут же получил по пальцам от Карима и суровый взгляд от Александры. За недовольством эгоизмом товарища скрылось большее недовольство уже тем, что слова Степана не дали понимания о причине скоропостижного решения.

— Была бы беда, мы бы уже знали, — подбодрила Вене друзей и в особенности своего угрюмого брата и затихшую Александру, и быстро под шум усаживающихся орденовцев передала жменю черешни Степану.

А как сели все, тут же налила всем воды.

— Так это, значит, вечерницы будут. — Владимир потер выбритый затылок, подмигнул Мишель и приобнял её.

— Уговоришь папку не мешать? — Настроение подхватил и Степан, лукаво глянув на Александру, за что получил шлепок от неё самой по лысой голове.

— Главнокомандующего, ты имел в виду? — Вмешался грудной голос заместительницы Святослава.

— Полина, — поприветствовали Карим и Александра. Другие не осмелились.

Взгляд Александры упёрся в крепкую фигуру заместительницы, будто пытался так заземлиться. Обошёл высокий хвост, выбритые виски, острые нос и подбородок, татуировку на шее, прикрывающую боевой шрам. Грубая, своенравная, надёжная. Одно непоколебимое присутствие её помогало Александре взять себя в руки.

— Скорее ешьте и за уборку.

Венесуэла взяла корзинку с хлебом, и та вдруг загудела, загудела до самого черепа, остановив, — Александра подхватила корзинку, усадила подругу за стол и сама принялась раздавать хлеб, сначала другим, потом себе. Орденовцы, приняв команду, взялись передавать горячую картошку по кругу. Сначала другим, потом себе.