ПОЛОГ

Ещё до появления огненной полосы на горизонте в комнату имения прорвался дым, осведомитель передо мной сморщил нос и поправил пенсне, красноречиво глянув мне за спину, в окно: на балкон, мягко подрагивая на ветру, сыпались лепестки. Крики, жителей, жандармов, звон колокола и даже, показалось, звуки выстрелов вынудили оставить работу и выйти.

Лепестки оказались пеплом. Я уловил пару: некоторые ещё несли с собой красные хвосты и обжигали.

«Ничего ведь не планировали. Исполнители что-то напутали?» — Я присмотрелся к горящему центру Питера. Пламя плотным потоком разливалось вширь.

Скрип, шаги, вздох внизу привели взгляд к человеческой фигурке — та вцепилась за кованые прутья забора и с ловкостью акробата перескочила их. Девушка, это была девушка. Совсем невысокая, в плаще; белая маска лисы во всё лицо; мужской костюм и ножны с мечом на боку.

Она пригнулась, бегло огляделась по сторонам. Капюшон закрывал ей обзор — неудивительно, что я на балконе третьего этажа, ещё и прикрытый поросшими лозой решетками по сторонам, остался незамеченным. Юркнула к кустам, потянулась к рукояти — и как увидела нашу стражу, отняла ладонь и рванула к невысокому лабиринту из живой изгороди. Там завернула в одну из развилок, стала ко мне спиной, достала меч, его я не видел, только слышал звук, как она воткнула лезвие в землю. Один раз запрокинула голову, отошла чуть дальше. Второй — плечи её опустились от беззвучного разочарованного вздоха.

Моя стража тут же бросилась проверять домик садовода: там как раз была открыта дверь, ещё и подозрительно поскрипывала от ветра.

Девушка пригнулась, прокралась вглубь и в сторону, снова попыталась воткнуть меч в землю.

Единственное логическое объяснение её поведению сразу бы всё прояснило, будь бы она мужчиной и светись у меня перстень. Так делали те, кого стоило бояться.

Я и не заметил, как перевесился через перила. Видел я за многие годы и более удивительные вещи, и этот случай не должен был вызвать особой пытливости, если бы не комбинация из пожара, жандармов и манипуляций с мечом.

«Нет, точно что-то неладное. Человеку не придет в голову колоть землю мечом, ещё и в погоню, когда скорее нужно искать укрытие. Но и волхвом ведь она быть не может!» За мыслью любопытство само заставило коснуться камня на перстне и без единого звука перенестись почти ей за спину.

«Помощница волхвов? Что могло бы волхву понадобиться, для чего помощь человека? Что она ищет и почему бежит?»

Снова скрип. В ворота вцепились ещё две пары рук. Во двор ко мне выскочили жандармы.

Девушка тоже их услышала, спрятала меч в ножны. Повернулась чуть боком. Порыв ветра сорвал с неё капюшон.

Наконец я мог увидеть её глаза. Цвет был неясен во тьме, точно не карие, не черные — острые, слезящиеся от дыма, с отражением огня.

Она меня заметила. Задрожала всем телом. Вслушалась в дыхание. Я задержал его. Медленно, точно не веря в чье-то настолько близкое внезапное присутствие, обернулась до конца. Потянулась к эфесу — я перехватил её руку. Присмотрелся: рукоять как у шпаги с узором под шкуру змеи, но в ножнах точно был меч. Перстень мой так и не просигнализировал красным.

— Тише, — поднес я палец ко рту и наклонился. Дыхание мое коснулось её уха — по её шее разошлись мурашки, в ответ её волосы пощекотали мой нос. Их точного цвета в темноте я тоже не мог определить.

Девушка дрогнула, приложила пальцы к тому месту на маске, где полагалось быть губам.

Ни стражники, ни жандармы меня не услышали — те как раз объяснялись, почему ворвались на мою территорию: искали преступницу.

— В чём же твое преступление? — шептал я дальше ей на ухо, чтоб никто не услышал.

Девушка беспокойно глянула назад, попыталась освободиться.

Не выглядела она коварным злодеем, но тем, кто мог устроить неприятности себе и другим, очень даже. Хотя внешность обманчива и не может выдавать, могла ли она полчаса до этого кого-то от ужаса пристрелить, а то и хладнокровно прирезать для какой-либо эгоистичной цели, или нет. Тем более лица я её не видел — и всё же хотел верить, что не совершила она чего-то страшного. Всегда хочется верить. Оправдание ведь подыскать можно почти каждому проступку. А для моего вида, злодей она или нет, вообще не должно иметь значения. Главное, уметь этим пользоваться.

Она оглянулась: за высоким кованым забором, куда врастал конец лабиринта, послышалась череда быстрых шагов. Я разглядел четверых мужчин, что, пригнувшись, пробирались сквозь редкие группки всполошённых жителей к домам, проскользнули в переулок и оттуда к дальнему дому на углу. Один из них сжимал в кулаке белый мешок — тот мешок, какой надевают на головы приговоренным к расстрелу, что обычно практикуется для военных или политических преступников. И если все сбросили мешки, этот человек и не заметил, как крепко в него вцепился, и нес теперь среди людей.

Девушка не двигалась, пока звуки шагов не утонули в шуме. (Я ещё услышал, как приговоренные после отворили дверь и спрятались в доме.) Она повернулась ко мне. И сфокусировала беспокойный взгляд. Проблеск осознания отразился на её лице, хоть и то скрывала маска: по мимике глаз можно было распознать её изумление.

— Не расскажешь, что делала с мечом? — перешел я к тому, что больше всего интересовало во всей этой истории.

Но вместо ответа она боязливо, робко, медленно протянула ладонь к моему лицу. Глаза её расширились. Стук сердца я услышал даже сквозь переговоры стражи и шум на улице.

— Ва...— только и сказала она. Так и не дотронувшись, отдернула руку. Я выпустил вторую.

Жандармы просили разрешения обыскать двор. Им дали согласие. Девушка отшатнулась в сторону. Я обернулся.

Государственные служители со стражниками показались быстро: уже спешили вовсю. Разумеется, за то время, пока они объяснялись, преступница могла бы не только скрыться, а сбежать и заварить себе чаю, так что нагонять нужно было нечеловеческими темпами.

Но путь преградил им я.

Стражники удивленно замерли, выпрямились, отдали честь. Жандармы повторили за ними.

— Ваша Светлость, — в моем мире, в этом городе я был князем Оболенским, и стражники знали меня только так, — здесь не было девушки в плаще и белой маске?

— Это опасная мятежница, Ваша Светлость, этот пожар, — говоривший вытер лоб весь в поту и гари, — устроила она со своими сообщниками.

— Пожар? — А он расходился всё ближе к моему имению, но уже не таким плотным потоком — и хоть дым обжигал и гортань, и глаза, закрывал собою обзор, можно было не бояться: тучи, вызванные мной ещё на балконе, сгущались. Пришлось пожертвовать парой лавок и домов (ветер, нагоняющий дождь, перекидывал огонь с особым рвением), но то был единственный выход.

— Мы просим разрешения обыскать двор.

Я оглянулся: девушки, ожидаемо, уже не было. Крики людей, стук конных линеек, пожарных повозок, колокольная тревога могли перекрыть то, как она перепрыгнула через забор. Дым и подавно закрывал обзор. Хорошая маскировка, что сказать.

Я кивнул. Жандармы со всех ног бросились в разные стороны. Обыскали кусты, заглянули за забор: ничего. Кроме следов, точно стопы провернули, и дыры, будто кто-то сковырнул лезвием землю. Точно, как волхв.

Но мог ли волхв одолжить свой меч? Мог бы его перепривязать? Украсть ведь его нельзя... Или же это мое воображение рисует в её образе что-то непривычное, и, скорее всего, это был сигнал другим о выполненном задании или наводка, как её найти. Что угодно.

Я прогулялся со стражей и жандармами до самого последнего дома проулка — выкрашенного в белую, уже облущенную краску. Дальше государственные служители разбрелись в разные стороны.

Во всем доме были зажжены все возможные свечи, люди прильнули к окнам — а в одном окне горела лишь одна тусклая свеча. И мужчина в комнате стоял подальше от проема. В нем я узнал одного из сбежавших приговоренных. На миг за ним возникло видение: блеснули огненные глаза незнакомки, мелькнул её силуэт, её маска, — и вызвало импульс. Но покоряться ему и наведываться к чужим людям лишь из-за одного смутного размытого образа я не стал.

Когда вернулся под сопровождением стражи, осведомитель мой уже спал на стуле и похрапывал, пока во всю звенели зациклившиеся часы. Пришлось заводить их заново.

Жаль, я так и не узнал, для чего «мятежница» оставила те метки.