Прощание

Мы шли вперед, и тьма расступалась перед нами, будто узнавая. Артефакт горел ровно, и его свет выхватывал из мрака каменные стены, которые дрожали, покрытые трещинами, из которых сочилась пульсирующая тьма. Воздух здесь был тяжелым, и каждый вдох давался с трудом. Но мы шли, потому что не могли остановиться, потому что позади остался мир, который мы должны были спасти.

А потом они снова появились.

Вейн стоял в центре, его руки, молодые, сильные, поднялись, и вокруг него сгущалась тьма, которая подчинялась его воле. Тени, которые нападали на нас, вдруг замирали, будто натыкались на невидимую стену, Вейн вытягивал из них жизнь, и они рассыпались в прах, не успевая коснуться нас. Он был прекрасен в этом свете — фиолетовые глаза горели, лицо было спокойным, сосредоточенным. Передо мной был принц дроу, воин, маг, тот, кто прошел через одиночество и не сломался.

Веспера рубила тесаками, и каждый ее удар был смертельным. Она двигалась быстрее, чем кто-либо из нас, и тени падали перед ней, как трава под косой. Кровь текла по её лицу, она сражалась, и в каждом её движении была любовь — к тем, кто был за её спиной. К Тео, который прикрывал её. К Кирану, который дрожал, держа перед собой свой клинок. Ко мне, которая привела их сюда. Она была стеной. Щитом. Нашей защитой. И она не отступала ни на шаг.

Винсент сражался рядом с ней, его меч, тяжелый, старый, рубил тени, и каждый удар давался ему с трудом из-за раненого плеча, но он не жаловался. Просто бился — за нас, за этот мир, за свой отряд, который должен был спасти.

Киран был рядом с Тео. Он боялся, но упрямо стоял рядом с другом, не отступая. А когда очередная тень ринулась к ним, он заслонил собой Тео и вонзил кинжал в тень. Он кричал — от страха, от боли, от ярости.

Тени наваливались со всех сторон. Их было слишком много, они выходили из пульсирующей тьмы, и с каждым ударом, с каждым вздохом их становилось всё больше. Вейн стоял в центре нашего круга, и его руки, поднятые к небу, дрожали от напряжения — тени, которые он сдерживал своей волей, бились, рвались, пытались прорваться, кровь текла из его носа, а лицо белело, как полотно. Но он не мог держать их вечно.

— Вейн! — крикнула Веспера, рубя очередную тень, и её тесаки, покрытые инеем, уже не блестели, они стали матовыми, холодными. — Отпускай! Ты долго не протянешь!

— Не могу! — ответил он, и голос его был хриплым. — Если я отпущу, они накроют нас.

Одна из теней прорвалась сквозь защиту, скользнула под мечом Винса и ударила его в бок, он пошатнулся и упал на одно колено. Веспера закричала, рубанула тень, и та растворилась, оставив на рубахе наёмника рваную рану.

— Винс! — я рванулась к нему, но он поднял руку, останавливая меня.

— Стоять! — рявкнул он, и в голосе его было столько силы, что я замерла. — Стой там и не подставляйся! Займись Разломом, а монстров оставь нам.

Он поднялся, стиснув зубы, его рука сжала меч так, что костяшки побелели, и он шагнул вперед, заслоняя меня от тварей. Он был ранен, истекал кровью, но он не отступал. Тени бились о его меч, как волны о скалу. Он выглядел так воинственно, что у меня захватило дух.

Киран упал. Я не увидела, как это случилось, — только услышала его крик и обернулась. Он лежал на земле, и тень, огромная, бесформенная, нависала над ним, её когти, чёрные, длинные, потянулись к его лицу. Тео бросился к нему, и его Искра вспыхнула ярче, чем когда-либо, золотым пламенем, которое осветило все вокруг.

— Уйдите прочь! — закричал Тео, и свет вырвался из его рук, ударив в тень.

Тень отступила, но на её месте появились другие. Три, пять, десять — они выходили из тьмы, как из улья, и я видела, как Тео, прикрывая Кирана, отступал, а его свет слабел на глазах.

— Тео! — закричала Веспера, но она не могла пробиться к нему, отрезали её, и она рубила, рубила, рубила, но их было слишком много.

Вейн закричал — глухо, надрывно, и упал на колени, его руки обессиленно опустились, а тени, которые он сдерживал, рванулись к нам. Веспера успела прикрыть его.

Киран поднялся. Я не знаю, как он нашел в себе силы, но он поднялся, и его кинжал блеснул в свете Искры. Он шагнул вперед, заслоняя собой Тео.

— Не подходи! — кричал он, и голос его срывался. — Не подходи к нему! Не смей!

Тень отшатнулась от них, но её когти скользнули по его руке, оставляя глубокие полосы. Его глаза, тёмные, с красными искрами, горели, когда он прикончил тень, которая хотела навредить его другу.

Я схватила Теодора за руку и второй рукой повернула его голову на себя, заставляя посмотреть на меня.

— Только ты сможешь закрыть Разлом. Искра, которую я поместила в твоё тело, может его закрыть, артефакт лишь проводник, без твоей силы ничего не получится.

Я поспешно сняла с себя медальон и надела его ему на шею, он засветился ещё ярче, будто узнал Искру.

— Попробуй поместить свою силу в артефакт, — сказала я, сжимая его руки, холодные, дрожащие. — Тогда мы закроем Разлом, и останется перебить оставшихся тварей. Мы почти победили, Тео.

Он смотрел на меня, и в глазах его, светло-голубых, всегда тёплых, что-то поменялось. Появилось понимание. Он знал, что это может стоить ему жизни. Знал, что другого выхода нет.

— Теодора, — сказал он, и голос его был тихим. — Ты будешь рядом?

— Буду. Что бы ни случилось. Мы пройдем через это вместе.

Он кивнул. Поднял медальон, закрыл глаза, Искра вспыхнула — она рвалась наружу, вплеталась в артефакт, и медальон словно запел.

— Тео! — закричала Веспера, отбиваясь от теней, которые лезли со всех сторон. — Тео, что ты делаешь?!

Он не ответил. Просто стоял, и свет лился из него как кровь, как жизнь, которую он отдавал, не задумываясь.

— Держитесь! — крикнул Винсент, истекая кровью, рубил тени, пытаясь закрыть нас собой.

Вейн поднялся, и его руки, окровавленные, дрожащие, снова поднялись к небу, тени, которые рвались к нам, снова замерли, натыкаясь на невидимую стену. Он отдавал последнее, что у него было, чтобы мы успели.

А потом одна из теней прорвалась сквозь кольцо, которое создали ребята, чтобы защитить нас с Теодором. Я увидела ее — огромную, бесформенную, она неслась прямо на меня, и я не успела бы увернуться, не успела бы даже закрыться от неё.

Почувствовала, как чье-то тело врезалось в меня, отбросив в сторону, и упала на землю, ударившись плечом, а надо мной нависла тень.

— Тео! — закричала Веспера.

Я подняла голову.

Он стоял между мной и тенью. Его руки были раскинуты, а золотое пламя, которое он вызвал, горело так ярко, что я зажмурилась. Тень закричала — беззвучно, она билась в его свете, как бабочка в огне. Он бледнел, и огонь медленно угасал.

— Нет! — закричала я, поднимаясь на ноги.

Но было поздно.

Тень, умирая, ударила в последний раз, её когти вонзились в грудь Теодора, вспарывая её. Он упал на колени, и я успела подхватить его, прежде чем он коснулся земли спиной.

— Тео, — прошептала я, и голос мой был чужим, далеким. — Тео, нет. Пожалуйста. Нет.

Он лежал у меня на руках, его глаза смотрели на меня, и в них не было страха. Только то, что я видела там с первого дня. Любовь. Прощение. Принятие. Кровь вытекала из раны на его груди, густая, красная, я прижимала руку к ране, пытаясь остановить кровь, но она всё текла и текла, и я чувствовала, как его жизнь уходила вместе с ней.

— Не плачь, — сказал он, и голос его был тихим, слабым. — Я не жалею. Ни о чем.

— Ты не можешь умереть, — прошептала я, и слезы текли по моим щекам, но я не вытирала их, занятая попытками спасти жизнь друга. — Я не позволю.

— Ты не позволишь? — он ласково мне улыбнулся.

Он поднял руку, и я схватила её, сжала, не отпуская. Его пальцы были холодными, и я чувствовала, как жизнь уходила из него, Искра в его груди меркла. Вокруг нас все ещё шла битва — я слышала крики Винсента, удары Весперы, тяжелое дыхание Вейна, плач Кирана, но для меня не существовало ничего, кроме Теодора.

— Не злись на мир, — сказал он, и голос его был едва слышен. — Он хороший. Просто... просто ты не умела его любить. А теперь умеешь.

Он закрыл глаза. Его рука ослабела и выпала из моих пальцев.

Смотрела на него, и в груди было пусто. Я потеряла его. Я потеряла свое дитя. То, что было частью меня.

— Нет, — прошептала я, и голос мой вырос в крик. — Тео, нет! Нет!

Я прижалась к его груди. Тело ещё хранило тепло — но я знала, что это ненадолго. Искра мерцала, и я чувствовала, как она уходила туда, откуда пришла. Я видела только его. Только свет, который угасал в моих руках.

Я сжимала его в своих руках, пыталась удержать его жизнь, его Искру, но она уходила, возвращаясь ко мне, и билась в груди, как зверь в клетке.

— Тео, — шептала я, слезы текли по моим щекам, падали на его лицо, на его губы, которые ещё хранили тепло последней улыбки. — Тео, вернись. Пожалуйста. Вернись! Ты не можешь бросить меня, Тео! Ты обещал!

Киран упал рядом на колени, и его лицо, бледное, мокрое от слез, исказилось от боли. Он тряс Тео за плечо, звал его, кричал, но Тео не отвечал. Веспера стояла за его спиной, и дрожала, смотря на лежащего Тео. В глазах её, обычно таких холодных, стояла такая боль, что у меня сжималось сердце.

— Нет, — прошептал Киран, и голос его сорвался. — Нет, нет, нет. Ты не можешь. Ты не можешь умереть. Ты обещал! Ты обещал...

Он не договорил, уткнулся лицом в плечо Тео, и его тело сотрясалось от рыданий. Веспера опустилась рядом, положила руку на спину Кирана. Губы её дрожали, но она молчала.

— Он был хорошим, — сказала она наконец, и голос её был хриплым. — Самым хорошим из всех.

— Теодора, — сказал Винсент, всё ещё державший оборону. — Теодора, мы должны... мы должны закрыть Разлом. Пока твари не...

— Мне плевать на Разлом! — закричала я, и голос мой сорвался. — Мне плевать на все! Он умер! Он умер, вы понимаете? Он умер из-за меня! Из-за меня!

— Теодора! — голос Винсента пробился сквозь тьму, сквозь мою боль, сквозь отчаяние. — Теодора, посмотри на меня!

Он схватил меня за плечи, встряхнул с силой, и я нехотя подняла голову. Его лицо было в крови, глаза горели, и в них не было жалости — только жестокая, спасительная сила, которая не даст упасть.

— Он отдал жизнь за тебя, — сказал Винсент громко и четко, и каждое слово ощущалось как пощёчина. — За нас. За этот мир. И если ты сейчас сдашься, его смерть будет напрасной. Ты поняла? Он верил в тебя, — сказал Винсент, и голос его стал тише. — Всегда верил. Он знал, кто ты, и он пошёл за тобой. Не обмани его.

Я смотрела на него, и в горле стоял комок, который я не могла проглотить. Перевела взгляд на Тео. Его лицо было спокойным, а губы застыли в улыбке. Его больше нет, но моя Искра, которая жила в нём всё это время, жива, и она вернулась ко мне.

— Держите тени, — сказала я, и голос мой был спокойным, чужим. — Держите, сколько сможете. Мне нужно время.

Я сняла медальон с шеи Теодора и вновь надела его на себя. Он был готов принять то, что я должна ему отдать.

Закрыла глаза.

Вдохнула.

Воздух вошёл в лёгкие, холодный, острый, разрывая меня изнутри. Я чувствовала искру Тео внутри себя — маленькую, тёплую, она билась в такт моему сердцу, снова была дома. Она была частью меня, и я была частью её.

Я выдохнула. Искра вышла из меня.

Свет перетекал из меня в артефакт, и медальон вновь засветился. Сначала слабо, едва заметно, как первый луч солнца на рассвете. Потом ярче, и вот он снова запел — тихо, едва слышно.

Открыла глаза.

Тело Тео лежало у моих ног. Его лицо, на котором я привыкла видеть улыбку, было спокойным, как у спящего. Но его свет был со мной.

Я ударила светом в Разлом. Он не погас — он взорвался, разлился по стенам, по потолку, по полу, заливая всё вокруг золотом. Тьма закричала — и я слышала в этом крике не только тварей, но и свою собственную боль. Края раны сомкнулись, медленно, как веки усталого Бога. А потом — тишина. Такая глубокая, что я слышала, как билось моё сердце. Где-то далеко, за пределами этого места, запела птица. Свет погас, и я открыла глаза.

Разлом исчез.

Я упала на колени. Не смогла удержаться — ноги подкосились, и рухнула на холодный камень, даже не почувствовав боли. Медальон на моей груди был ещё тёплым и слабо пульсировал, и почувствовала, как внутри него билась маленькая Искорка. Искра Тео.

Я прижала медальон к губам.

— Ты всё ещё со мной, — прошептала я.

Киран взял руку Тео, сжал её, его пальцы дрожали.

— Он говорил, что мы все выживем, — сказал Киран, и голос его был ровным, чужим, будто он рассказывал историю, случившуюся не с ним.

Он замолчал, проведя рукой по своему бледному осунувшемуся лицу и снова посмотрел на друга, и в глазах его не было ничего, кроме пустоты, которую ничем не заполнить.

— Он обещал, — прошептал Киран, и голос его дрогнул, разбился на тысячи осколков. — Он никогда не нарушал обещаний. Никогда.

Веспера протянула руку, и её пальцы, грубые, в мозолях, осторожно коснулись его щеки и ласково провели по щеке, по чешуе и спустились к губам. Она гладила его лицо, будто надеялась, что он проснётся, откроет глаза, скажет что-то смешное и доброе, как всегда.

— Он был дураком, — сказала она наконец. — Самым большим дураком, которого я знала. Он лез туда, куда не просили. Он верил в людей, которые не верили в себя. Он... он заставил меня поверить, что можно быть счастливой. А теперь он ушёл, — закончила она, и голос её дрогнул.

Винсент стоял чуть поодаль. Я видела его краем глаза — неподвижный, как скала, его лицо было каменным изваянием, только желваки ходили на скулах. Он не подошёл, просто стоял, глядя на Тео, и я знала, что он чувствовал.

Я смотрела на них, на этих людей, которые стали моей семьёй, и почувствовала, как медальон на моей груди снова нагрелся. Тепло разлилось по моей груди, и я знала, что это он. Он здесь. Он не ушёл.

— Ты всё ещё со мной, — прошептала я снова, и в этом шёпоте была боль, и надежда, и обещание.

Киран поднял голову. Его глаза были красными, опухшими, но в них зажглась надежда, похожая на огонёк костра в тёмном лесу.

— Он... — начал Киран и замолчал, не договорив.

— Он здесь, — ответила я. — Он всегда будет здесь. Пока я жива. Пока вы помните его.

Я сняла медальон, и в свете угасающих звёзд он засветился — слабо, едва заметно, но достаточно, чтобы они увидели.

— Он не ушёл, — сказала я. — Он стал частью меня. И однажды... когда придет время, он вернётся. Я обещаю.

Киран смотрел на медальон, его лицо, мокрое от слёз, медленно менялось. Пустота уходила, уступая место чему-то другому. Не надежде — она была слишком хрупкой для того, что мы пережили. Вере. Или любви.

Мы молчали. Не было слов, которые могли бы заполнить эту пустоту. Не было слез, которые могли бы вымыть эту боль. Только тишина, звёзды, и тело мальчика, который научил нас любить.

Сначала я подумала, что мне показалось. Что это просто моё тело, измученное, обессиленное, обманывало меня, дарило надежду, которой не суждено сбыться. Но тепло росло. Оно разливалось по моей груди, и я чувствовала, как оно проникало внутрь, туда, где спала моя сила, запертая печатью.

Внутри меня что-то шевелилось. Сила. Она была там, глубоко, запертая в клетке, которую выковали Боги, чтобы я не смогла её освободить. Но печать трескалась. Я слышала этот звук — тихий, едва уловимый, как лёд, который ломался под весенним солнцем. Сначала одна трещина, потом вторая, потом они побежали по печати, как паутина, как жизнь, которая всегда сильнее смерти.

И боль.

Она пришла не сразу — сначала просто тяжесть, которая опустилась на плечи, на грудь, на каждую кость, а потом она стала острее, глубже, была в каждой клетке, в каждой мышце, в каждой капле крови, которая текла по моим венам. Она была в сердце, которое билось так быстро, что, казалось, вот-вот разорвется.

Я закричала.

И вместе с криком я чувствовала, что из меня выходило всё, что было во мне раньше — холод, равнодушие, пустота, жестокость.

Свет вырвался из меня.

Я не видела его — я была им. Золотой, ослепительный, он лился из моих рук, из груди, из глаз.

Печать разрушилась, а вместе с ней ушла и боль. Я почувствовала свободу.

Раньше я не знала, что это такое — быть свободной. Я была Богиней тысячелетия, и моя сила была моим проклятием, моей клеткой, тюрьмой. Она делала меня той, кто смотрит на мир сверху вниз, той, кто не чувствует боли, не знает, что такое страх и любовь. Но теперь я смогу выбрать, какой Богиней я хочу быть.

Я открыла глаза.

Свет вокруг меня ещё мерцал, рассыпаясь золотыми искрами. Винсент стоял рядом, не рискнув прикоснуться ко мне, хотя протянул свою ладонь, чтобы убедиться, что я всё ещё здесь, и никуда не ушла.

А потом я увидела его.

Он стоял передо мной. Прозрачный, мерцающий, сотканный из золотого света, который только что вырвался из меня. Его изогнутый рог поблёскивал, и он был таким же, каким я запомнила. Хвост спокойно покачивался за спиной, чешуя на его руке переливалась.

А его глаза. Светло-голубые, тёплые, они смотрели на меня, и в них была любовь.

Я не могла говорить. Слова застряли в горле, я смотрела на него, и не могла наглядеться, потому что боялась, что если отведу взгляд, он исчезнет, растает, как утренний туман.

— Ты... — начала я, и голос мой дрогнул, разбился на тысячи осколков. — Ты здесь.

— Я здесь, — ответил он, и в голосе его была улыбка. — Я всегда был здесь.

Он протянул руку, его пальцы, прозрачные, золотые, потянулись ко мне. Я подняла руку, чтобы встретить его, и наши пальцы встретились — мои, тёплые, и его, сотканные из света, который был мной и им.

Я почувствовала его. Он действительно был здесь.

— Я не могу... — прошептала я, и слезы текли по моим щекам, горячие, солёные. — Я не могу вернуть тебя. Не сейчас.

— Я знаю, — ответил он, и в голосе его не было грусти — только нежность. — Не сейчас. Я подожду, когда придет моё время, а пока я побуду с тобой.

Веспера поднялась с колен, она смотрела на него, и в глазах ее, обычно таких суровых, стояли слезы.

— Дурак, — сказала она, и голос дрогнул. — Дурак, зачем ты... зачем ты...

— Потому что я люблю вас, — ответил он, и в голосе его не было сомнения. — Всех. Каждого. И я не мог позволить, чтобы вы погибли. Я бы умер за каждого из вас, потому что вы моя семья.

Вейн шагнул вперед, его рука потянулась к Тео, и прошла сквозь него.

— Ты... ты призрак? — спросил он, и в голосе его было удивление.

— Я часть её, — ответил Тео, и его свет коснулся меня, я почувствовала, как он согревал и наполнял меня. — Я всегда был частью её.

Он повернулся к Веспере. Она стояла, сжимая кулаки, и лицо её было бледным.

— Веспера, — грустно сказал он, и его свет коснулся её, согрел, обнял.

Она не ответила. Не могла. Стояла, сжимая губы в тонкую линию, чтобы не разрыдаться. Он подошел к ней. Его шаги были бесшумными, и его свет падал на её лицо, делая его мягче, моложе, и я вдруг увидела в ней ту девчонку, которую все отвергали, которая никому не была нужна, пока в её жизни не появился Теодор.

— Прости, — сказал он, и голос его был тихим, как шепот ветра. — Прости, что я не могу остаться. Прости, что я обещал вернуться в приют, а теперь... не смогу выполнить обещание.

Он протянул руку, и его пальцы, прозрачные, золотые, коснулись её щеки. Она вздрогнула, и по её лицу потекла слеза — первая, которую я видела на её лице. Свет его пальцев скользнул по её скуле, по шраму, который остался от старой битвы, по губам, которые дрожали, но не произносили ни звука.

— Ты самая сильная из всех, кого я знаю, — сказал он, и его голос был таким тёплым, что, казалось, мог растопить лед. — Но ты не должна быть сильной всегда. Иногда можно плакать. Иногда можно просить помощи.

Она не ответила. Стояла, и слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их. Я видела, как она боролась с собой, пытаясь быть той, кем была всегда — сильной, несгибаемой, холодной. Но не могла. Не перед ним.

— Я так хотел, чтобы ты улыбалась, — сказал он, и в голосе его появилась грусть.

Она всхлипнула — тихо, сдавленно. Подняла руки, обхватила его лицо, но — и ладони прошли сквозь свет, не встречая ничего.

— Ты обещал, — прошептала она, и голос её был чужим, сломленным. — Ты обещал, что мы вернемся. Что мы будем... что мы будем вместе.

Он мог лишь печально улыбаться.

— Ты был самым лучшим, что случалось со мной, — сказала Веспера сквозь слезы. — Я думала, что не заслуживаю счастья. Что полукровкам вроде меня не светит любовь, дом, семья. А потом пришел ты. Со своими дурацкими обещаниями, с верой во всё хорошее... Я не жалею, — сказала она, и в голосе ее не было сомнения. — Ни об одном дне. Ни об одном обещании. Даже о том, которое ты не сможешь сдержать. Потому что ты научил меня верить. Научил любить... Я буду жить, потому что ты научил меня, что это важно. Что я важна. Что я заслуживаю счастья.

— Ты будешь жить, — сказал Тео, и в голосе его не было сомнений, он был непоколебим. — Ты будешь счастлива. Я знаю.

— Буду, — ответила она, и в этом слове было обещание. Себе. Ему. — Не сразу, но буду.

Я едва сдерживала слезы. Винсент подошёл ко мне и крепко обнял, рукой прижав мою голову к своей груди, спрятав от всего мира. Нам тоже предстоит прощание.

Его сердце билось ровно, спокойно, как всегда, но быстрее, чем обычно. Его руки держали меня так крепко, будто я могла исчезнуть, если он ослабит хватку. Он боялся. Знал, что я должна уйти.

— Я вернусь, — прошептала я, и слова эти были такими маленькими, такими ничтожными по сравнению с тем, что я чувствовала.

— Знаю, — ответил он, и в голосе его была обреченность. — Ты дала мне слово, а просто так ты обещаниями не разбрасываешься.

Всё это время он был моей скалой. Моей опорой. Тем, кто держал меня, когда я хотела упасть. Если бы не он, я бы не дошла досюда, никто из нас бы не дошёл.

— Ты будешь ждать меня? — спросила я, и голос мой дрожал, хотя я не хотела этого.

— Буду, — ответил он, и в этом слове было всё. Это не обещание — клятва. — Каждый день. Каждую ночь. Я буду ждать тебя, когда бы ты ни решила ко мне вернуться.

Я подняла голову и посмотрела на него. Его лицо было спокойным, но ресницы его дрожали, он сжимал челюсть, чтобы не выдать того, что чувствует. Его глаза, серые, почти прозрачные, смотрели на меня, и в них было столько всего, что я не могла выдержать, но и отвести взгляд не могла.

— Ты найдешь меня, — сказал он, и в голосе его не было вопроса.

Я протянула руку и коснулась его щеки, провела пальцами по шраму, который пересекал её, по скуле, по губам, которые целовали меня. Он не отстранился, только закрыл глаза, наслаждаясь нашими последними прикосновениями.

— Я найду. Где бы ты ни был.

Он наклонился, и его губы коснулись моих — запечатлев нашу клятву друг другу. Я вцепилась в его рубаху, чувствуя под пальцами тепло его тела, биение сердца, которое стучало в такт моему, и мир вокруг перестал существовать. Только он. Только я.

— Иди, — сказал он, когда мы оторвались друг от друга. — Они ждут. Твой мир ждет. А я... я буду здесь. Буду ждать. Всегда.

Я кивнула, и в этом кивке было больше, чем в любых словах, которые я ему говорила. Я отступила на шаг, и его руки, которые держали меня, опустились. Шагнула к Кирану. Он стоял рядом со мной, и его лицо всё ещё было мокрым от слез, но он уже не плакал.

— Ты станешь самым лучшим, — сказала я, взяв его за плечи. — Самым лучшим из всех, кого я знаю. Ты будешь учить детей не бояться темноты. Будешь свободен и счастлив. Главное помни, что у тебя есть семья, и ты всегда можешь к ней вернуться. Я безумно рада знакомству с тобой, ты потрясающий, Киран.

Он шмыгнул носом, и в уголках его глаз мелькнула грустная улыбка.

— Ты вернешься? — спросил он, и голос его дрогнул.

— Вернусь, — ответила я. — Кто же ещё будет соревноваться с тобой в нытье, плакса?

Он рассмеялся — сквозь слезы, сквозь боль, и я обняла его, чувствуя, как его руки, тонкие, цепкие, сжимали меня. Во время объятий я поглаживала его по спине, залечивая его раны.

— Не пропадай, — прошептал он. — Ладно?

— Ты знаешь, где меня найти, — ответила я, подмигнув ему.

Я отпустила его и повернулась к Вейну. Он стоял чуть поодаль от нас, и его лицо, бледное, измученное, смотрело на меня. В глазах его, фиолетовых, глубоких, не было слез.

— Она вернется. Твоя Фенра. Я смогу вернуть её, и ты будешь с ней. Я обещаю.

Он протянул ко мне руку, и я взяла её, сжав его холодные дрожащие пальцы своими.

— Спасибо, — сказал он, и голос его был тихим, почти неслышным. — За всё.

— Не за что, — ответила я, прощальным прикосновением пустила по его телу свою магию, залечивая раны тёмного эльфа. — Жди её. Она вернется.

Я отпустила его руку и шагнула назад, к Винсенту и Веспере. Плавным движением руки я залечила и их раны, плечо и бок Винсента наконец-то перестали кровоточить. Жаль, что я не смогу убрать застарелые шрамы.

Тео стоял в стороне, золотой, прозрачный, и улыбался. Его свет был мягким, и я чувствовала, как он обнимал меня, говорил мне то, что не мог сказать словами.

— Пора, — сказал он, и в голосе его больше не было грусти.

Я посмотрела на своих друзей. На Винсента, который стоял, сжав кулаки, и смотрел на меня, и во взгляде его было обещание. На Кирана, который уткнулся лицом в плечо Весперы, и его плечи дрожали, но он не плакал. На Весперу, которая стояла прямая, несгибаемая, и в глазах её была тихая, спокойная печаль. На Вейна, который смотрел на меня, и в глазах его была благодарность и надежда.

— Для меня было честью сражаться с вами плечом к плечу, я прожила не одну тысячу лет, но я не видела существ добрее, храбрее и сильнее вас, вы стали моей семьей, и я никогда вас не забуду. Будьте счастливы, берегите себя, и однажды мы с вами вновь встретимся. Я вас... Я вас...

Слова застряли в горле, и я почувствовала, как слезы вновь потекли по щекам, но не вытирала их, не прятала. Я смотрела на них и знала, что это правда. Я любила их. Каждого.

— Люблю, — выдохнула я, и это слово было таким легким, таким тяжелым, таким правильным.

Винсент шагнул ко мне, взял мое лицо в ладони, и я почувствовала тепло его рук, его дыхание, его жизнь.

— Мы тебя тоже, — сказал он, и в голосе его не было сомнения, только решимость. — Всегда, Теодора. Иди. Мы подождем.

Он поцеловал меня в лоб, и я закрыла глаза, чувствуя, как его губы, сухие, теплые, касались моей кожи.

— Ты была хорошим командиром, — сказала Веспера, обняв Кирана одной рукой, и в голосе её прозвучало уважение. — Возвращайся.

— Вернусь, — ответила я.

Она кивнула, и я увидела, как ее губы дрогнули в улыбке — той самой, которую она показывала только Тео.

Я подняла руки, и сила, которая вернулась ко мне, потекла по ним, как вода, как свет, как жизнь. Она поднималась во мне, звала меня Наверх, домой.

Свет обнял меня, поднял и понёс.

Я знала, что однажды вернусь к своей семье. И знала, что они будут меня ждать.