Эпилог

Год спустя.

Я сидела на троне, сплетенном из живых ветвей и лунного камня, и смотрела на свой мир.

Я видела его весь — каждую гору, каждую реку, каждого человека, если присматривалась. Видела, как восстанавливались города, разрушенные монстрами, как затягивались раны на земле, как лес, который когда-то медленно умирал, теперь зеленел, выбрасывая новые побеги. Видела, как люди женились, рожали детей, строили дома, и никто больше не боялся, что завтра не наступит.

Тео сидел рядом — прозрачный, золотой, он был частью меня, моей совестью, моим светом.

— Ты смотришь на них уже час, — сказал он, и в голосе его была улыбка. — Они никуда не денутся.

— Знаю, — ответила я. — Но я не могу на них насмотреться.

Он рассмеялся, заставив меня улыбнуться.

— Ты стала сентиментальной, — сказал Теодор.

— Ты научил, — ответила я обвиняющим тоном.

Дверь в тронный зал открылась, и вошёл Вельзен. Он был таким же, как всегда — высокий, статный, с идеальной осанкой, в строгом светлом костюме, который я подарила ему на день рождения много лет назад. Но в уголках его глаз появились морщинки, которых раньше не было, и он улыбался — настоящей, тёплой улыбкой, которую я помнила с детства.

— Опять смотришь на свой мир? — спросил он, подходя ближе. — Ты должна была закончить отчет о восстановлении южных земель ещё вчера.

— Отчет подождет, — ответила я, не отрывая взгляда от сияющего шара, в котором жили мои дети. — Ты только посмотри. В долине Эрны построили новую школу. И храм, представляешь? Мне.

— Люди всегда строят храмы тем, кого любят, и в кого верят, — сказал Вельзен, садясь на ступень у трона.

Он протянул руку и коснулся шара, и его пальцы, длинные, тонкие, дрожали — чуть-чуть, едва заметно. Он тоже переживал за них. За этот мир, который когда-то чуть не погиб из-за нас. Суда над ним не было, мы решили не рассказывать на Совете, чей мир и по какой причине пытался вторгнуться в мой, и оставили семейные проблемы в семье.

— Ты простила меня? — спросил он хрипло, не глядя на меня.

— Давно. Ты же знаешь.

— Знаю, — он кивнул и убрал руку. — Но иногда я думаю... если бы я нашел другой способ. Если бы придумал что-то другое. Если бы...

— Если бы, если бы, если бы, — перебила я, но в моём голосе не было злости. — Ты сделал то, что должен был. Я стала тем, кем стала, и это... это лучшее, что случалось со мной.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела облегчение. Морщинка на лбу разгладилась.

— Я горжусь тобой, — он улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что у меня защемило сердце. — Я горжусь тобой, Теодора. Ты стала той, кем должна была быть. Ты проделала огромный путь и изменилась.

Мы сидели молча, и Тео, который сидел на правом подлокотнике моего трона, мягко светился, и его свет касался нас обоих, словно старался обнять.

— Вельзен, — позвала я. — Ты будешь приходить? Когда я уйду вниз, к ним, ты будешь навещать меня?

Он посмотрел на меня, и в глазах его мелькнула растерянность, которая сменилась надеждой.

— Приду, — пообещал он. — Обязательно. Разве я могу бросить свою маленькую сестру одну?

Он протянул руку, и я взяла её, и мы сидели так, глядя на мир, который когда-то чуть не потеряли, и знали, что теперь всё будет хорошо. Потому что мы стали теми, кем должны были быть.

Когда все приготовления закончились, я спустилась вниз, в созданный мною мир, который старательно латала и чинила последний год, теперь, когда я изучила его снаружи и изнутри, он казался мне куда сложнее и многограннее, чем я думала раньше.

Первым делом я хотела проведать свою подругу, чья жизнь была оборвана по моей вине. Как только я вернулась Наверх — тут же взялась за работу, её было слишком много из-за того, что я долгое время не занималась своим миром, так что я начала с самого важного для меня и закончила второстепенными задачами, которые стоило решить ещё давно. Я освободила существо, запертое в храме, и даровала ему перерождение. Вдохнула жизнь в мёртвый лес, который окружал Разлом, и впервые за долгое время там распустились цветы и деревья, чьи корни высохли и начали разрушаться, вновь наполнились жизнью. Когда в лес вернулась жизнь, Фенра смогла вернуть себе облик дриады, наполняясь живительной силой леса, и я даровала ей власть над всем живым в лесах. Она стала матерью дриад, Госпожой лесов, и вернулась в свой родной дом, который ей пришлось покинуть, чтобы отправиться с нами в трудный путь к Разлому.

Я шла по знакомой тропе, и лес встречал меня тишиной. Здесь не было монстров, они все были истреблены, лес больше не боялся, он спокойно жил и восстанавливал свои силы. Птицы пели, цветы росли, впитывая солнечный свет, и лес жил.

Остановилась на поляне, где мы встретили Фенру в первый раз. Деревья стояли высокие, крепкие, и их ветви сплетались над головой, создавая живой шатер, сквозь который пробивалось солнце, рисуя на земле золотые узоры. Теперь за лесом есть кому присмотреть. Ни одно существо не сможет позаботиться о нём с такой любовью, какой обладала моя добрая подруга.

Фенра предстала передо мной, она была такой же, как в тот день, когда мы встретили её — высокая, стройная, с кожей, отливающей зелёным, и волосами, в которых запутались листья и тонкие ветки, из которых теперь распускались цветы.

— Ты пришла, — сказала дриада, и в голосе её не было удивления — только тихая, спокойная радость.

Она подошла ближе, и я увидела, как цветы в ее волосах тянулись к свету, они раскрывались, когда она касалась ветвей, и лес отзывался на её присутствие. Она была частью его. Каждое дерево, каждый куст, каждая травинка были ею, и она была ими.

— Ты наблюдала за нами, — сказала дриада, заправив прядь тёмно-зеленых волос за ухо. Она казалась такой счастливой.

— Да, — ответила я, и голос мой был тихим, потому что я не хотела нарушать ту хрупкую тишину, что установилась в лесу. — Я наблюдала за тобой весь год. За тобой, за Вейном, за лесом, который начал заново жить. Ты проделала колоссальную работу, и я так тобой горжусь.

Ветка хрустнула за моей спиной, и я рефлекторно обернулась на звук, встречаясь взглядом со статным серебряноволосым дроу. Он стоял на границе поляны, там, где свет падал на землю золотыми полосами, и его фигура, вытянутая, стройная, казалась вырезанной из самого леса.

Он стал ещё краше, чем был, когда проклятье отступило. Глаза его стали ярче, чем я запомнила, и в них не было той боли, что жила в нем пятьдесят лет, — только тихий, спокойный свет, словно он нашел свой дом.

— Ваше Высочество, — с улыбкой протянула я, и он поморщился как от головной боли.

— Только не это, — сказал Морвейн, подходя ближе, и голос его был чистым, звонким, как ручей, который наконец пробил себе путь сквозь камни. — Я больше не принц.

Он остановился рядом с Фенрой, и она, не глядя, протянула ему руку, его пальцы сомкнулись с её, и это было так естественно, так правильно, будто они всегда были частью друг друга.

— Ты тоже проделал долгий путь, старый друг.

— Долгий, — согласился он, и в голосе его была спокойная благодарность, которая приходит, когда понимаешь, что все страдания были не напрасны.

Я наблюдала и за ним.

Он вернулся на свою родину, в подземное царство дроу, смотрел на стены, которые помнил с детства, и не знал, узнают ли они его. Он вошел в тронный зал, где его брат, проклявший его, теперь сидел на троне, а младший брат Тайлин смотрел на него, и в глазах его, таких же фиолетовых, как у Вейна, стояли слезы. Он скучал по брату. Я видела, как Вейн подошел к Ксавьеру, и долго смотрел на того, кто отнял у него пятьдесят лет жизни, сделал его стариком, но в глазах его не было ненависти. Путешествие к Разлому многому научило его, и, кажется, он был готов простить брата. Но одновременно с этим он понимал, что не сможет позволить своему брату оставаться на троне, он не мог допустить, чтобы он управлял страной, будучи способным на такие злодеяния.

— Я прощаю тебя, Ксавьер, — сказал Вейн, и голос его был ровным, спокойным, как вода в озере. — Но прощение не означает, что все забыто. Ты проклял родного брата из зависти, и позволил своей ненависти править тобой пятьдесят лет. Я не позволю тебе и дальше править, пока твое сердце заражено этой скверной.

Ксавьер сидел, вцепившись в подлокотники трона, который никогда не должен был стать его, и его пальцы, тонкие, дрожащие, сжимали резное дерево, он смотрел на старшего брата, и в глазах его не было ни злости, ни гнева — только страх, который жил в нем все эти годы, страх, что однажды этот день настанет, и правда всплывёт наружу, а ему придется отвечать за то, что он сделал.

Я тоже навестила его, намекнув, что если он вновь попробует навредить своему брату, то я нашлю на него то же проклятье, которым он наградил Вейна. Но наказывать его я не смела, только Морвейн знал, какого наказания заслуживал его брат, и только он мог выносить ему приговор.

— Ты прав, — прошептал Ксавьер брату, и голос его был тихим, сломленным, как у человека, который знал, что проиграл, и не хотел сражаться, потому что битва была проиграна ещё до того, как началась. — Я не заслуживаю трона. Я не заслуживаю прощения. Я не заслуживаю... ничего.

Тайлин, стоявший в стороне от своих братьев, шагнул вперед. Его лицо, бледное, напряженное, менялось, когда он смотрел то на Вейна, то на Ксавьера, его семья разваливалась у него на глазах, и он ничего не мог с этим поделать.

— Морвейн, — сказал он, и голос его дрогнул, но он продолжал, потому что должен был. — Ты старший. Трон принадлежит тебе по праву. Ты должен...

— Нет, — перебил его дроу, и в голосе его не было сомнения. — Я не хочу трона, Тайлин. Никогда не хотел. Я хотел... быть свободным. Я нашёл то, что дорого моему сердце и, поверь мне, меньше всего на свете я хочу получить трон и корону. Эти пятьдесят лет многому меня научили, братья, и я бы хотел поделиться с вами этими знаниями. Никто не видит, какую борьбу ведет каждый из нас внутри себя, но наш долг оставаться милосердными и справедливыми, чтобы не случилось. Тайлин, я надеюсь, у тебя получится исправить всё, что натворил Ксавьер, потому что в этом я не смогу вам помочь.

Тайлин слушал, и напряжение уходило из его плеч, он медленно выдохнул — будто отпуская то, что держал в себе с того самого дня, когда Вейн исчез.

— Я сделаю это, — сказал он, и голос его был тихим, но твердым, и я знала, что он сдержит слово. — Я исправлю то, что было сломано. Я верну доверие, которое было потеряно. Я... постараюсь стать тем королем, которым был наш отец. Которым должен был быть ты, Вейн.

— Ты будешь лучше, чем я, — ответил Вейн, и в голосе его не было лести, только уверенность. — Ты всегда был лучше нас двоих. Добрее. Сильнее.

Они стояли друг напротив друга, затем Тайлин протянул руку, и Вейн пожал её. Затем обнял младшего брата и шепнул ему на ухо.

— Я скучал по вам, — сказал Вейн, и в голосе его была нежность.

Вейн посмотрел на Фенру, взгляд его задержался на её лице. Он ласково убрал прядь тёмно-зеленых волос ей за ухо и улыбнулся ей.

— А как твои дела? — спросил Морвейн, и я увидела, как в его фиолетовых глазах толику лукавства. — Ты ведь держишь свой путь к нему?

— Да, — ответила я, и голос мой был тихим. — Планирую навестить ещё парочку наших общих друзей и отыскать его. Надеюсь, он всё ещё ждет меня.

Я произнесла эти слова и вдруг поняла, что боюсь, — того, что он ждал меня, каждый день смотря на дорогу, считая дни, прошедшие с тех пор, как я ушла, и что он, наверное, уже и не надеялся, что я приду. Год не малый срок.

— Он ждет, — сказала Фенра, и в голосе её была уверенность. — Он остался возле Разлома, потому что думал, что если ты появишься, то именно туда, кажется, построил домик и остался недалеко от того поселения, где мы ночевали в последний раз. Сказал, что ты хотела, чтобы эти люди и дальше жили в безопасности, так что он будет приглядывать за ними, пока ты не вернешься.

Она замолчала, её пальцы, лежащие на руке Вейна, чуть сжались, и она посмотрела на меня, и в глазах её, зеленых, глубоких, не было жалости, не было сочувствия, только любовь.

— Он не один. Люди из поселения приняли его. Они приносят ему еду, когда он слишком долго работает, зовут на праздники, и он идёт, потому что знает, что ты не хотела бы, чтобы он оставался один.

Я слушала, и в груди у меня было тепло, оно поднималось откуда-то из самой глубины моего сердца.

— Мне пора, — сказала я, и они не просили остаться, потому что знали, что я ещё вернусь.

— Ступай, Теодора, иди к нему, и не забывай нас.

Я обняла Фенру, и она обняла меня. Вейн протянул мне руку, и я взяла её, и его пальцы, которые когда-то были серыми, прозрачными, теперь были тёплыми, и я знала, что он счастлив, он нашел то, что искал все эти годы, и больше он не будет один.

— Береги её, — сказала я, и он кивнул мне.

Я пошла прочь, и лес расступался передо мной, чувствовала, как он провожал меня и благодарил. Закрыла глаза и позволила силе, которая вернулась ко мне, унести меня туда, куда меня звало сердце.

Ветер подхватил меня, и мир вокруг закружился, замерцал, рассыпался на тысячи золотых искр. Я не открывала глаз, пока не почувствовала под ногами твердую землю.

Открыв глаза, я увидела под своими туфлями брусчатку. Солёный морской воздух дул мне в лицо, и я жалко вдыхала его в свои лёгкие. Медленно прогуливаясь по многолюдной узкой улице, я шла к дому, за которым часто присматривала.

Город шумел — торговцы зазывали покупателей, дети перебегали дорогу, где-то играла музыка. Я остановилась у невысокого двухэтажного дома с зелёными ставнями и выцветшей табличкой на двери. В окнах горел свет, из трубы вился дымок, а на подоконнике стояли цветы в глиняных горшках — ухоженные, живые, политые совсем недавно.

Я подошла к двери и постучала.

Шаги за дверью были быстрыми, почти бесшумными — привычка, от которой не так легко избавиться. Дверь открылась, и я увидела его.

Киран изменился. Он стал шире в плечах, выше, и на лице его, ещё недавно мальчишеском, появились небольшие морщинки на лбу и переносице. Но глаза его — тёмные, с красноватыми искрами, которые загорались, когда он злился или смеялся, — остались прежними. В них мелькнуло удивление, потом недоверие, а потом он расплылся в той самой наглой улыбке, которую я помнила с первой нашей встречи, когда он пытался стащить у меня кошель.

— Теодора, — выдохнул он и шагнул ко мне, я не успела ничего сказать, как он стиснул меня в объятиях.

— Привет, Киран, — ответила я, обнимая его в ответ.

— Ты пришла, — сказал он, отстраняясь, но не отпуская моих плеч. — Ты действительно пришла.

— А ты сомневался?

— Иногда, — признался он и провёл рукой по своим волосам, которые отросли и теперь падали на лоб. — Заходи скорее. Лира убьёт меня, если я не познакомлю вас.

Я вошла в дом. Внутри было тепло, уютно и очень тесно — заставлено шкафами, завешено коврами, и пахло здесь травами и выпечкой. На плите что-то булькало, у окна стояло кресло-качалка. Из кухни вышла молодая женщина. Её рыжие волосы были собраны в небрежный пучок, на лице — россыпь веснушек, а живот, округлый и большой, говорил о том, что ждать осталось недолго.

— Здравствуйте, — сказала она, и в голосе её было любопытство. — А вы...

— Это Теодора, — перебил Киран и обнял жену за плечи, притягивая к себе. Его рука легла на её живот — осторожно, почти благоговейно. — Теодора, это Лира. Моя жена.

Лира посмотрела на меня долгим взглядом, а потом улыбнулась — широко, открыто, и в этой улыбке вдруг проступило что-то, что делало её похожей на Кирана.

— Та самая Теодора? Я очень рада наконец-то с вами встретиться!

— Рада знакомству, Лира, — ответила я с улыбкой, гадая, что же про меня рассказал Киран. — Когда подойдет срок?

— Чуть меньше месяца, — Лира погладила живот и поморщилась. — Может, несколько недель. Эти двое не хотят ждать.

— Двое? — переспросила я, и Киран рассмеялся над моим опешившим выражением лица.

— Двойня, — сказал он с гордостью. — Врач сказал, будет мальчик и девочка. Не могу поверить до сих пор.

Лира оставила нас, ушла на кухню греметь кастрюлями, а мы с Кираном сели на старый продавленный диван. Я слушала, как он рассказывал, как испугался, когда узнал про двойню, ездил в соседний город за кроватками и пелёнками, как чуть не подрался с торговцем, который пытался его обмануть. Он говорил и говорил, и в его голосе было столько любви, что у меня сжималось сердце.

Вдруг в комнату заглянула Лира:

— Киран, поможешь?

Он встал, но на пороге замялся, обернулся и посмотрел на меня так, будто хотел сказать что-то, но не решался.

— Теодора, — начал он и вдруг покраснел — впервые за всё время, что я его знала, покраснел как мальчишка. — Я хотел спросить... То есть мы с Лирой хотели... Если ты не против, конечно, мы хотим назвать их в честь тебя... и в честь него. Теодор и Теодора.

Я смотрела на него, а в носу защипало, слезы вот-вот должны были хлынуть.

— Ты уверен? — спросила я, и голос мой дрогнул.

— Уверен, — ответил он без сомнения. — Если бы не ты, меня бы не было. Если бы не он, я бы не знал, что можно жить по-другому. Не бояться, не прятаться. Просто... жить. Он говорил, что мир заслуживает добра. Я хочу, чтобы мои дети помнили об этом. И хочу дать им имена двух самых близких для меня людей.

— Хорошо, — сказала я, поднимаясь, и постаралась сморгнуть слёзы. — Пусть будут Теодор и Теодора. Пусть они будут счастливыми, а я буду за ними приглядывать.

Когда я уже стояла на пороге, готовая уйти, Киран вдруг схватил меня за руку:

— Ты ещё вернёшься? — спросил он, и в голосе его опять мелькнуло что-то мальчишеское, испуганное. — Когда они родятся. Ты ведь сможешь?

— Смогу, — ответила я. — И вернусь. Обещаю.

Он кивнул, отпустил мою руку и улыбнулся, прощаясь со мной.

— Жду, — сказал он.

Я шагнула за порог, и ветер, поднявшийся с моря, подхватил меня, я закрыла глаза, и мир вокруг закружился, замерцал, и вновь рассыпался на тысячи золотых искр.

Открыв глаза, я увидела ворота приюта.

Они были другими — не теми, покосившимися, с проржавевшими петлями, что помнили наш первый приход. Их починили, покрасили, и на них, на самой верхней перекладине, кто-то вырезал солнце — небрежно, но с любовью, так, что оно улыбалось всем, кто входил в эти ворота. Дома в поселении тоже изменились — крыши стали ровней, окна засияли чистотой, и из труб вился густой дым. Я стояла у входа и смотрела, как во дворе бегали и смеялись дети.

Веспера вышла на крыльцо, и я увидела, как она изменилась — лицо было прежним, покрытым шрамами, но в глазах было счастье и нежность. Она улыбнулась, и в этой улыбке не было боли, что была, когда она прощалась с Тео, не было той тоски, что жила в ней всё время, что я её знала, — только тихая, спокойная радость человека, который нашел свой дом. Сейчас она была похожа на Вейна.

— Ты вернулась, — сказала она, и в голосе её была радость.

— Вернулась, — ответила я, и мы стояли друг напротив друга, и я видела, как за её спиной, в дверях, маячила высокая фигура эльфийки с серебряными волосами и добрыми глазами — её мать, которая приехала, когда узнала, что её дочь решила остепениться и взять под своё крыло кучу сирот. Рядом с ней стоял гном, коренастый, с седой бородой, и его рука лежала на пояснице эльфийки, и они смотрели на Весперу взглядом гордого родителя.

— Мама приехала через пару месяцев после того, как мы вернулись в приют, — сказала Веспера, перехватив мой взгляд, и в голосе её появилось тепло. — Сказала, что ждала, когда я найду свой дом и вспомню про неё. Привезла отчима, и они... остались здесь. Помогают с детьми и поселением. Кто-то вернулся обратно, а кто-то проезжал мимо и решил здесь остаться. Пока не процветаем, но очень стараемся.

Она замолчала, и погладила по голове маленькую девочку, которая подбежала и вцепилась в ее юбку, Веспера наклонилась, прошептала её что-то шепчет на ухо, и девочка рассмеялась, и я поняла, что она действительно счастлива. Не так, как могла бы, если бы Тео остался с ней, но счастлива, потому что научилась жить с той болью, которая стала частью её, и не давать ей управлять собой.

— Киран помог нам здесь всё восстановить, починил крыши и подлатал забор, а потом сказал, что хочет увидеть мир и не может оставаться на месте. Возможно, он просто не мог оставаться здесь. Я не стала его держать, он и так слишком долго присматривал за мной, пока я оправлялась от... ты знаешь. Я уже сама думала, как бы от него избавиться, маленький прилипала, — она рассмеялась. — Недавно он присылал мне письмо, писал, что его жена ждет ребенка, жена, представляешь? Сколько ему, пятнадцать?

— Ему уже девятнадцать. Совсем большой, да? Вырос на наших глазах, — я улыбнулась, вспоминая как он с нежностью обнимал свою беременную жену. — Я виделась с ним, он решил осесть, кажется, начал какое-то дело, но я не расспрашивала. Через месяц дети должны уже появиться, хочешь, навестим его?

Она кивнула, и мы стояли молча, и ветер, поднявшийся откуда-то с востока, принес запах реки и цветов, которые росли у крыльца приюта, и я знала, что пора идти, что там, где когда-то был Разлом, ждал он, и я обещала к нему вернуться.

— Иди, — ответила она, и в голосе её было столько нежности, что у меня защемило сердце. — Иди к нему. А мы... мы будем здесь. Навещайте нас почаще.

Я смотрела на нее и не могла наглядеться — она была такой прекрасной в этот момент. Такой счастливой, расслабленной и спокойной. Я подошла к ней и крепко её обняла, и она обняла меня в ответ. Это не было прощанием, потому что мы будем видеться, может быть, не часто, может быть, раз в год, но будем, потому что мы стали семьей, а семья всегда находит дорогу друг к другу.

Махнула рукой на прощание, и ветер, поднявшийся с востока, подхватил меня, и мир вокруг закружился, а потом я оказалась на холме, откуда открывалась дорога к той деревушке, что была нашим последним пристанищем перед Разломом.

Деревня жила своей жизнью — спокойной, размеренной, той, что бывает у людей, которые знали, что завтра наступит. Они выжили, и теперь могут просто жить — растить детей, сеять хлеб, строить дома, и не бояться, что кто-то придет и разрушит их жизни.

Я прошла мимо колодца, где когда-то танцевала с ним, и мне показалось, что я слышу музыку, которая играла тогда, смех и голоса, и улыбнулась. Спросила у жильцов, не знаю ли они, где теперь живёт наёмник, пришедший сюда год назад, и добрая старушка подсказала мне дорогу.

Лес встретил меня тишиной, но не той, что была раньше, а спокойной, той, что бывает в местах, где время текло медленно. Солнце пробивалось сквозь листву, рисуя на земле золотые узоры, и я шла по тропе, которая, наверное, была протоптана его ногами, когда он ходил за водой к реке или просто бродил без цели, потому что не мог сидеть на месте.

Я шла, и лес расступался передо мной, будто знал, что я та, кто вернула ему жизнь, и он хотел показать мне, что он жив, что он дышит, что он будет стоять здесь ещё долго. Ветви склонялись надо мной, пропуская свет, и я видела, как на полянах распускались цветы. Тропа вывела меня к реке, и я услышала, как она поет — тихо, спокойно. А на другом берегу, под сенью старого дуба стоял дом.

Дом был маленьким, но крепким, из сосновых бревен, которые он, наверное, сам нарубил в лесу, крыша была покрыта дранкой. Он сидел на крыльце. Его плечи, которые стали шире за этот год, потому что он работал без отдыха, чтобы не считать дни.

Я перешла реку по камням, которые он, наверное, положил сам, чтобы можно было пройти, не замочив ног, и пошла к дому. Он поднял голову, и я увидела его глаза — светлые, почти прозрачные, в которых отражалось небо, и река, и лес, и я.

Он встал, и я видела, как его руки опустились вдоль тела, он стоял и смотрел на меня, и я шла к нему, и каждый шаг был легче предыдущего, потому что я шла домой.

— Винсент, — выдохнула я.

— Ты вернулась, — тихо сказал он с нежностью в голосе.

— Вернулась, — ответила я. Это было обещание, которое я сдержала.

Я подошла ближе, и он сделал шаг мне навстречу, его руки слегка подрагивали. С минуту смотрел на меня, а затем крепко обнял, прижимая мою голову к своей груди, и я слышала биение его сердца. Оно билось так же часто, как и моё. Я прижалась к нему, чувствуя, как пахнет от него деревом и рекой, и знала, что это — мое место, что я хочу быть здесь, что я хочу просыпаться рядом с ним каждое утро и засыпать каждую ночь, видеть, как он стареет, и быть рядом с ним каждое мгновение. На секунду я отстранилась, чтобы прижаться к его губам своими, и снова прильнула к его груди.

— Я не могу остаться навсегда, — сказала я, наблюдая за тем, как солнце садилось за лесом, окрашивая небо в розовый и золотой, а река пела свою тихую песню. — У меня есть дела там, Наверху. Мир, который я создала, требует внимания. Но я нашла способ быть с тобой.

Он повернулся ко мне, и я увидела в его глазах то, что искала — уверенность человека, который знает, что время, отпущенное ему, не бесконечно, но он готов отдать каждое его мгновение мне.

— У меня есть Тео. Он сможет заменить меня там, когда я буду здесь. На время. Он знает этот мир так же хорошо, как я, потому что он часть меня, и он будет следить за ним, пока я буду здесь, с тобой, пока мы будем жить той жизнью, которую мы выберем.

Я замолчала, потому что не знала, как сказать то, что чувствовала, как сказать, что его жизнь — лишь мгновение по сравнению с моей бесконечностью, но я хочу прожить это мгновение с ним, каждую его секунду, каждый вздох, каждый удар сердца, потому что он научил меня тому, что значит любить.

— Мне нужно будет время от времени возвращаться Наверх, но он вполне сможет приглядывать за всем, пока... — я не договорила, потому что не хотела говорить о том, что мы оба знали, но не произносили вслух.

— Пока я жив, — сказал он, и в голосе его не было горечи, только благодарность, которая приходит, когда знаешь, что время не бесконечно, но то, что у тебя есть, — это дар, и ты принимаешь его.

— Пока ты жив, — повторила я, и мой голос был полон любви.

Он улыбнулся и мягко коснулся сухими губами моего виска, оставляя там поцелуй.

Мы сидели на крыльце, глядя на закат, и крепко обнимали друг друга, иногда прерываясь на поцелуи, по которым я очень скучала.

Годы шли, как вода в реке, которую мы слушали по ночам, когда не могли заснуть, и как листья, которые падали с деревьев осенью. Я уходила и возвращалась, уходила и возвращалась, и Тео заменял меня там, Наверху, когда я была здесь, и каждый день своей жизни я старалась проводить с Винсентом.

А потом он состарился. Я видела, как его волосы стали седыми, а его руки, которые строили этот дом, стали слабыми и морщинистыми, а его шаги, которые когда-то были твердыми, стали слегка шаркающими, словно ему было тяжело поднимать ноги, и я знала, что время, которое мы делили, подходило к концу, но не жалела, потому что мы прожили его так, как хотели, потому что каждый день был подарком.

Он умер на моих руках, на этом крыльце, я смотрела на него, и знала, что он не ушёл, что он будет жить во мне, как жили все, кого я любила, и это было обещанием, что мы встретимся снова, когда время придет, когда круг замкнется, и когда он будет готов к новой встрече.

Я вернулась Наверх, где Тео ждал меня. Он стоял у трона из живых ветвей, и его свет был таким тёплым, что, казалось, мог согреть весь этот пустой зал. Я села на трон, и ветви обвили меня, принимая обратно.

Через два года после смерти Винсента, когда весна сменила зиму, и в мире, который я создала, распустились первые цветы, я услышала её голос — тихий, дрожащий, он поднимался из храма, который построили в мою честь. Женщина плакала, и слезы её падали на каменный пол храма, и я знала этот голос, потому что слышала его раньше, много лет назад, когда была другой, когда ещё не умела любить. Тогда я ответила на её молитву, потому что мне было скучно, и создала мальчика с рогом и чешуей, который научил меня прощать.

— Пожалуйста, — шептала она, и голос её был таким, каким был голос матери Тео, когда она молилась мне. — Пожалуйста, пошли мне ребенка. Я буду любить его, буду беречь его. Я не прошу многого, только малыша, о котором я буду заботиться.

Я смотрела на нее, и в груди у меня было тепло. Я знала, что она будет хорошей матерью, научит своего ребенка доброте и прощению, а он вырастет счастливым, и её ребенок будет знать, что он любим и нужен.

Тео стоял рядом, и его свет касался меня, он улыбался, зная, что я сейчас делала, и он был готов, он ждал этого момента слишком долго.

— Я сделаю тебя красивым, — сказала я, и в голосе моем не было вопроса, потому что я знала, что он не хотел быть тем, кого отвергнут, он хотел прожить эту жизнь не в одиночестве, а в любви. Он мог быть просто мальчиком, который родился у женщины, которая молилась о нем, и я могла дать ему это, могла убрать рог, который он носил, как проклятие, могла убрать чешую, которая была отметиной моего любопытства, могла сделать его таким, каким он должен был быть с самого начала.

— Не надо, — сказал он, и я замерла, потому что не ожидала такого ответа. — Оставь. Я хочу быть таким, какой я есть. Я хочу, чтобы она приняла меня таким. Хочу знать, что она будет любить меня потому, что я — это я. Как меня полюбила ты. И наша семья.

— Иди, — сказала я, и его свет коснулся меня в последний раз, прощаясь, его голубые глаза посмотрели на меня в последний раз, и в них не было страха, не было сомнения, только любовь, которая не требует ничего взамен. — Иди и будь счастлив. Я всегда буду за тобой приглядывать.

Он улыбнулся — той улыбкой, от которой у меня каждый раз щемило сердце, — и исчез, и я осталась одна. Смотрела на мир, который стал моим домом, на реки, которые я разливала когда-то, на леса, которые я сажала, и я знала, что Тео будет жить, он будет любить и будет счастлив. Мой маленький Тео, тот самый мальчик с рогом и чешуей, которого я создала из любопытства в мире, который должен был его сломать, научил меня, что даже из самой большой жестокости может вырасти любовь, если дать ей время. Главное, сделать правильный выбор и принять его последствия.