Пора платить по счетам

Небо на востоке ещё только светлело, когда мы собрались у колодца, где вчера танцевали и пили кислое вино. Теперь площадь была пуста, только старуха в выцветшем платке вынесла нам хлеб — тёплый, пахнущий так, что у меня заурчало в животе, — и молча сунула его в руки Тео. Он хотел поблагодарить её, но она покачала головой и ушла, не оглядываясь.

Мы двинулись на восток, туда, где за лесом, за холмами, за серой полосой выжженной земли, нас ждал Разлом. Посёлок остался позади. Я оглянулась только раз и больше не смотрела.

Дорога шла через поля. Когда-то здесь, наверное, росла пшеница, но теперь земля была сухой, мёртвой, и только кое-где пробивалась жесткая трава, серая, как пепел. Небо над головой было низким, тяжелым, и солнце, которое вот-вот должно было встать, всё не появлялось — только светлело где-то за тучами, разливая по земле бледный, больной свет.

К полудню мы вошли в лес. Деревья здесь стояли голыми, без листьев, и ветви их тянулись к небу, как руки утопающих. Кора на стволах была серой, потрескавшейся, и в трещинах застыла какая-то чёрная слизь, которая поблескивала в редких лучах солнца.

Дриада шла впереди, и я видела, как она менялась. С каждым шагом лицо её становилось всё более бледным, а седые волосы так и не вернули свой зелёный оттенок. Она не жаловалась, не просила остановиться, только шла, глядя перед собой и держась из последних сил, чтобы никого не задерживать.

Вейн шёл рядом. Проклятие, которое мучило его пятьдесят лет, спало. После того, как Фенра отдала ему свою силу, он снова стал молодым. Лицо его, ещё вчера морщинистое, теперь было гладким, красивым, с острыми скулами и глубокими фиолетовыми глазами. Он смотрел на Фенру, и в этом взгляде было столько страданий, что я отворачивалась, не в силах смотреть. Хотя это я обещала снять с него проклятье, именно дриада пожертвовала всем ради этого.

К вечеру мы остановились на небольшой поляне, окруженной высохшими деревьями. Винсент развел костёр — ветки здесь были сухими и горели быстро, с треском, рассыпаясь в пепел, который тут же подхватывал ветер и уносил в темноту.

Мы сидели вокруг огня, и никто не говорил. Усталость навалилась на всех, тяжелая, липкая, как смола, и даже Киран, который всегда находил, что сказать, молчал, глядя на пламя. Ветви над нами сплелись в чёрную сетку, сквозь которую не было видно звёзд, и только где-то далеко, на самом краю леса, выли монстры — или просто ветер, я не знала.

Фенра сидела отдельно, у старого дуба, она прижалась спиной к стволу, закрыла глаза и дышала — медленно, глубоко, будто пыталась впитать в себя то, что осталось от этого леса, от этой земли.

— Теодора, — позвал Винсент, и я подняла голову. — Пойдем, — он кивнул в сторону, где за деревьями темнела прогалина, и я поняла, что он хотел поговорить со мной наедине.

Я поднялась и пошла за ним.

Прогалина была маленькой, круглой, и земля здесь была мягкой, покрытой мхом, который ещё сохранил цвет — бледно-желтоватый. Винсент сел на поваленный ствол, и я села рядом, его плечо касалось моего.

— Ты хочешь что-то сказать, — догадалась я.

— Хочу, — ответил он.

Я ждала.

— Кто ты? — спросил Винс, но по его голосу я поняла, что он уже всё понял и ждал только моего подтверждения.

— Ты знаешь, — ответила я тихо. — Ты уже догадался.

— Догадался, — кивнул наёмник, проведя рукой по своим отросшим светлым волосам, чёлка уже лезла ему в глаза. — В лесу, когда ты говорила с тем существом, я понял, что что-то не так. Вспомнил твоё странное поведение на том острове, но сложил всё в одну картинку, когда Тео начал кричать о том, как ненавидит тебя.

Он молчал. Смотрел на мох под ногами, на свои руки, на огонь, который мерцал за деревьями, и я не знала, о чем он думал и что чувствовал.

— Ты прав. Я была Богиней.

— Была? — переспросил он, и в голосе его прозвучало удивление.

— Меня изгнали, — ответила я. — За то... что я сделала. Совет Богов лишил меня силы, сбросил сюда, и велел мне закрыть Разлом. Или умереть в попытке сделать это.

— И теперь ты человек, — спокойно заключил он, и это был не вопрос.

— Теперь я человек, — согласилась я севшим голосом.

Он не ответил. Сидел рядом со мной, смотря в тёмный лес, и я почувствовала, как его рука нашла мою, наши пальцы переплелись, и он сжал мою ладонь.

— Ты не боишься? — спросила я тихо, прижавшись щекой к его груди, слушая мерное биение его сердца. — Не злишься? Не хочешь узнать, что я сделала? Сколько людей погибло из-за меня? Сколько жизней я... сломала.

— Не сейчас, — ответил он, и в голосе его не было осуждения — принятие. — Сейчас я хочу знать, кто ты. Не та, что была раньше, а та, что сидит здесь. Со мной.

— Я та, кто хочет закрыть Разлом. Та, кто хочет, чтобы эти люди жили. Чтобы они могли танцевать, жениться, рожать детей. Чтобы этот мир жил дальше. Чтобы...

— Чтобы что? — спросил он, когда я замолчала.

— Чтобы я могла остаться, — ответила я дрогнувшим голосом. — С вами. С тобой.

Он наклонился, и я почувствовала его дыхание на своей щеке, и его губы коснулись моих — легко, невесомо, а потом поцелуй стал глубже, и я вцепилась в его куртку, прижимая его к себе за воротник, мечтая, чтобы он никогда не выпускал меня из своих объятий, и мир вокруг перестал существовать. Только он. Только я.

— Останешься, — прошептал он, когда мы оторвались друг от друга. — После всего. Останешься?

— Останусь, — ответила я, и это было обещанием.

Мы вернулись к костру, когда огонь уже догорал. Киран спал, свернувшись клубком, Тео дремал, прислонившись к Веспере, которая сидела, глядя на огонь. Вейн сидел у дерева, рядом с Фенрой, и что-то тихо шептал ей, но она не отвечала. Он гладил её по седым волосам, длинными пальцами перебирая её пряди, и с грустью смотрел на её бледное лицо. Бедная, бедная Фенра.

Я легла на свой плащ, и Винсент сел рядом, и я чувствовала его тепло, его дыхание, его руку, которая лежала на моей, и заснула беспокойным сном. Проснулась от того, что кто-то тряс меня за плечо.

— Тео, — шептал Винсент, и в его голосе был неприкрытый страх. — Тео, проснись.

Я села. Костёр почти погас, отбрасывая багровые отсветы на лица спящих. Вейн стоял на коленях перед деревом и смотрел на него так, будто потерял всё, что у него было.

А потом до меня дошло.

Дерево было сухим, корявым, с обломанными ветвями и корой, покрытой мхом. Оно стояло на том месте, где вчера сидела Фенра, её волосы были вплетены в ветки дерева, а руки стали его корнями, уходящими в землю, её лицо, бледное, усталое, проступало сквозь кору, глаза были закрыты.

— Фенра, — прошептал Вейн, и в голосе его было столько боли, что у меня защемило сердце. — Зачем?

Она не ответила. Не могла. Она стала деревом, как и положено дриадам после их смерти.

Мы стояли вокруг, глядя на нее, и все молчали. Киран проснулся, сел, и лицо его, сонное, детское, вдруг показалось мне очень взрослым, и до того, как он отвернулся, я увидела, как по его щеке потекла слеза, которую он постарался стереть рукавом рубахи. Веспера опустилась на колени возле дерева, взяла Вейна за руку, и он её не отнял, словно не заметил великаншу рядом с собой. Тео стоял, глядя на дерево, и на его ладонях то появлялось, то исчезало пламя, которое реагировало на его эмоции. Он пытался взять себя в руки, чтобы случайно не сжечь Фенру.

— Она сделала это, — сказал Вейн спокойно, но я слышала, как он дрожал. — Она отдала все, что у нее было, чтобы я жил... — Теодора, — позвал он меня, я вздрогнула от его холодного тона, и медленно подняла голову. — Ты знала? — спросил он, но в голосе его не было злости — только бесконечная боль.

— Знала, — ответила я. — Единственным способ снять проклятье было обменять свою жизнь на твою, и она пошла на это.

— И ты не сказала, — в голосе его мне послышалась горечь. — Ты пообещала снять с меня проклятье, когда звала пойти с вами. Я тогда ещё подумал — как? Как ты, смертная, без магии, сможешь сделать то, что не могли сделать все мудрецы моего народа? А ты просто... ждала. Ждала, когда она решится.

Он замолчал, его длинные пальцы сжались в кулак, он явно хотел что-то ударить, разбить, но единственное, что было рядом с ним — дерево Фенры. Я чувствовала себя ужасно, бесконечное чувство вины и скорбь поглотили меня с головой. Я не остановила дриаду, не могла снять проклятье с Морвейна, смотрела, как они сами делают свой выбор и молчала. Обманула их, позволила дриаде убить себя, потому что не нашла другого способа сдержать слово, данное эльфу. Эгоистично и жестоко, как и подобает Богам, да? Изменилась ли я на самом деле, или осталась такой же, какой была, позволяя своим детям страдать?

— Да, не сказала, — я смотрела на него, и в горле встал комок, который не могла проглотить. Он рос, давил и мешал дышать. — Это был её выбор. Не мой. Не твой. Её. Она видела твою боль, и решила, что не может больше смотреть на неё. Что лучше отдать свою жизнь, чем видеть, как ты умираешь.

— Но я мог бы отказаться, — сказал он, и в голосе его звучало отчаяние. — Если бы знал, я бы не позволил ей это сделать. Я бы... я бы ушел. Остался в своей хижине. Умер бы там, один, как и жил. Но я не знал. А ты знала! И молчала!

Он повернулся ко мне всем телом, и я увидела, что в его фиолетовых глазах стояли слёзы. Вейн был сломлен. Разбит, как хрустальная ваза, осколки которой никогда не собрать воедино.

— Ты молчала, — повторил он глухим голосом.

— Молчала, — согласилась я, и голос мой был тише, чем мне хотелось бы. — Потому что я не имела права отнимать у неё то, что она хотела тебе отдать. Ты был нужен нам, и до сих пор нужен, без тебя мы не закроем Разлом, и она это понимала. Так же она понимала, что не сможет жить в мире, в котором нет тебя. Да, я виновата, я молчала, всё знала, и молчала, но...

Я не знала, как мне себя оправдать. Слезы обжигали мои глаза и скатывались по грязным щекам, оставляя влажные соленые дорожки, которые я пыталась стереть. Я смотрела на него, и в горле все ещё стоял комок. Я виновата, безумно виновата перед всеми ними, но помимо вины я ощущала скорбь. Фенра была и моим другом тоже. И я её потеряла.

— Мне так жаль, — прошептала я, и слова эти были такими ничтожными, такими неуместными, что мне хотелось забрать их обратно.

Вейн смотрел на меня долго. Очень долго. Ветви над нами колыхались, хотя ветра не было, и где-то в глубине леса запела птица — одна, потом вторая, и вот уже весь лес наполнился пением, тихим, осторожным, будто Фенра пыталась нам что-то сказать. А может это была траурная песня, я не была уверена.

— Она знала, — сказал он, и голос его звучал ровно, будто он рассказывал историю, случившуюся не с ним. — Знала, что без меня вы не дойдете. Что я нужен вам больше, чем она. Просто... Не могу поверить, что она променяла свою жизнь на мою.

Он тоже скорбел, и я не смела отнимать у него это право.

Он замолчал на пару минут, а затем продолжил:

— Я останусь с вами, — сказал он, и в голосе его не было сомнения. — Когда все закончится, когда вы закроете Разлом, и мир станет таким, каким она хотела его видеть, я вернусь сюда и буду ждать.

Он прижался лбом к коре, его губы зашевелились, словно он что-то шептал дереву, и мне показалось, что я услышала ответ. Тихий, далекий, как голос Фенры, которая прощалась с ним. Или, может быть, обещала вернуться.

— Буду поливать ее корни, — говорил он, и я слушала, потому что не могла уйти, не могла оставить его здесь одного. — Буду разговаривать с ней, рассказывать, что случилось с миром, который она спасла. Лес оживёт, птицы вернутся, и дети будут бегать по траве. И однажды, когда я состарюсь, когда мои волосы станут белыми, а руки — снова слабыми, я скажу ей: я ждал. И она проснется. Я знаю.

Он замолчал, его пальцы вцепились в кору дерева, и он держался за неё, будто оно растворится, если он отпустит. Светало. Небо на востоке розовело, и первые лучи солнца пробивались сквозь ветви, падая на его лицо.

Я неуверенно подошла и ласково погладила дроу по спине, а когда он стряхнул мою руку, отошла, оставив его наедине с ней. К моему сожалению, я так и не научилась утешать близких мне людей.

Шаги мои были тихими, но в утренней тишине они звучали громко, и каждый шаг отдавался в груди тяжелым, глухим стуком. Трава под ногами была сухой, мёртвой, и я чувствовала, как она ломалась, превращаясь в пыль, которая оседала на сапогах.

Винсент не спал. Он сидел у догоревшего костра, положив руки на колени, и смотрел на Вейна, и в его глазах отражалось то, что он не мог сказать. Рядом с ним, привалившись к его плечу, сидел Киран. Он плакал почти беззвучно, и только плечи его тряслись, даже когда Винс обнял его, неловко стараясь утешить. Его тонкие пальцы сжимали край плаща, который принадлежал Фенре.

Тео сидел у корней старого дуба, обхватив колени руками, и смотрел на дерево. Лицо его было бледным, уставшим, но Искра больше не бушевала, он держал её под контролем. Рядом с ним, на корнях того же дерева, сидела Веспера. Она не плакала, но её сильные, мозолистые руки сжимались на рукоятях тесаков, словно она не знала, как выплеснуть свой гнев и как унять свою скорбь.

— Она говорила, что хочет увидеть свой лес живым, — сказала Веспера, и голос её был тихим, почти чужим. — Говорила, что мы успеем.

Полуогрица замолчала, и в глазах её была ярость.

— Она верила, — сказал Тео дрожащим голосом. — Она верила, что мы сможем. И она... отдала всю себя, чтобы мы могли идти дальше.

Я села на землю возле Винса, отчаянно нуждаясь в его тепле, словно оно смогло бы заполнить пустоту в моём сердце, которая образовалась в момент смерти Фенры. Земля здесь была холодной, и я чувствовала, как холод проникал под одежду, под кожу, но не двигалась, потому что, наверное, это было тем, что я заслужила. Я надеялась, что физическая боль поможет унять душевную.

Винсент молча взял меня за руку. Пальцы его были теплыми, и я чувствовала, как тепло разливалось по моей ладони, и испытала стыд, потому что не была готова отпустить его руку. Я так нуждалась в утешении, но не имела на него право.

— Мы похороним ее? — хрипло спросил Киран. — Или она... она просто стала деревом? И всё?

— Она будет жить, пока живёт лес, сегодня она стала его частью. Не совсем смерть, но... Нашей Фенры больше нет, — с трудом ответила я, чувствуя, как моя нижняя губа затряслась, и поспешила сжать челюсти, чтобы унять дрожь.

— Она была хорошей, — сказал Киран, и голос его снова дрогнул. — Она никогда не смеялась надо мной, всем помогала, заботилась о нас. Никому и слова плохого не сказала. Она этого не заслужила. Она была... лучшей из всех нас. Мы увели её из леса, и вот что с ней стало...

Вейн вернулся, когда солнце уже поднялось над деревьями. Он шёл медленно, и смотрел прямо перед собой, в глазах его не было ничего, только пустота.

— Идём. Нам пора.

В его голосе не было сомнений.

Мы собрались молча. Перед уходом Тео подошел к дереву — тому, которое было Фенрой, — и положил руку на кору, не двигаясь. Только хвост его, обычно спокойный, нервно дёргался из стороны в сторону. Затем он прижался лбом к коре и тихо шепнул что-то.

— Она слышит, — сказал он уверенно, отходя от дерева. — Она будет ждать.

Морвейн кивнул, и мы пошли.

Я шла и не оглядывалась. Знала: если оглянусь, увижу дерево, которое стояло на поляне, и снова разревусь. Лес кончился внезапно. Деревья расступились, и впереди, за полосой выжженной земли, открылось небо. Оно было чёрным. Не было ничего, только тьма, которая сгущалась.

А в центре этой тьмы, пульсируя, как рана, горел Разлом.

Ветер, поднявшийся оттуда, был горячим, сухим, и пахло от него гарью и чем-то ещё. Наверное, это был запах смерти.