Венчание

Мы вышли из леса на рассвете. А к закату наткнулись на небольшое поселение, отдалённо похожее на то, в котором был приют: десятка два домов, теснящихся друг к другу, как испуганные овцы. Крыши из почерневшей дранки, покосившиеся заборы, колодец на площади, обросший мхом. Над трубами вился дым — тонкий, робкий, будто боялся подниматься слишком высоко.

Но главное — там были люди.

Мы шли по улице, и из окон на нас смотрели лица. Усталые, осунувшиеся, с глубокими тенями под глазами. Дети жались к материнским юбкам, старики выходили на крыльцо, опираясь на клюки, и провожали нас взглядами, в которых не было страха — только тоска.

— Откуда вы? — спросил мужчина, вышедший нам навстречу. Лет сорока, с сединой в тёмных волосах.

— Из леса, — ответил Винсент. — Идём к Разлому.

Мужчина покачал головой. Медленно, тяжело, будто этот жест отнимал у него последние силы.

— Туда никто не ходит, — сказал он. — Те, кто туда ходил, не вернулись обратно, даже короли перестали посылать туда свои войска.

— Мы вернемся, — сказал Тео, и в голосе его прозвучало что-то, от чего мужчина поднял глаза и посмотрел на него. Посмотрел на чешую, на хвост, который спокойно покачивался за спиной, и вдруг улыбнулся краем губ.

— Может, и вернетесь, — сказал он. — Проходите, отдыхайте.

Поселение находилось максимально близко к Разлому, кто мог уйти — уже ушли, а те, кто остался, знали, что каждый новый день может стать для них последним, твари из Разлома доберутся до них совсем скоро. Однако люди здесь жили так, будто им ничего не угрожало.

Мы расположились на площади, у колодца. Дети, коих было немного, облепили нас сразу. Они трогали Тео за рог, заглядывали Веспере в лицо, пытались стянуть у Кирана запасную флягу — тот делал вид, что не замечал и улыбался. Маленькая девочка лет пяти принесла Фенре полевой цветок — единственный, какой смогла найти. Фенра взяла его, и цветок, почти увядший, вдруг распрямился и раскрыл лепестки. Девочка ахнула и захлопала в ладоши. Дриада была серой, волосы не вернули свой цвет, и шла она сегодня с трудом переставляя ноги. Недолго ей осталось, всё отдала Вейну.

Женщина в выцветшем платке несла воду из колодца, и рядом с ней шла девушка — дочь, наверное, — они о чем-то говорили, тихо, без улыбок. Мужчина чинил забор, и мальчик лет десяти подавал ему гвозди, отец, не оборачиваясь, говорил ему что-то, мальчик слушал, нахмурив брови, и кивал. Старуха сидела на завалинке, перебирала сухие травы, и внук, совсем маленький, сидел у её ног и что-то лепил из глины, она смотрела на него, и глаза её были теплыми.

— Когда-то здесь было много людей, — сказал глава поселения — тот самый мужчина, который нас встретил. — Торговцы, ремесленники, караваны.

— А теперь?

— Теперь здесь только те, кому некуда идти, и те, кто не может никуда уйти.

Я смотрела на женщин, которые готовили ужин на общей кухне — несколько котлов, общие заботы. На мужчин, которые собирались у ворот, обсуждали что-то, курили самодельные трубки и смеялись над историями, которые рассказывали друг другу. На детей, которые бегали по двору, спорили, и их смех был таким громким, таким искренним.

— Винс, — сказала я.

— М?

— Почему они не уходят? Они же могут погибнуть, не ровен час, когда твари из Разлома придут сюда.

Он посмотрел на меня, потом перевел взгляд на площадь, где мальчишка лет семи учился стрелять из рогатки, а отец стоял рядом и поправлял ему руку.

— Потому что здесь их дом, — ответил он. — Старики, вероятно, хотят умереть там, где родились, а их дети не могут оставить их здесь. Каждый живет здесь ради кого-то другого.

К вечеру мы узнали, что сегодня в поселке будет свадьба.

Жениху было лет двадцать, не больше. Худой, светловолосый, с руками, которые пахли землей и деревом. Невеста — чуть младше, с темными волосами, заплетенными в толстую косу, и глазами, которые смотрели на него так, будто он был единственным мужчиной во всей деревне.

Они стояли у колодца, и старик, который, наверное, был здесь самым пожилым, читал текст из старой книги.

— Невеста красивая, — сказала Веспера, стоящая рядом.

— Очень, — согласился Тео, однако, когда она повернулась к нему, увидела, что он смотрел на неё, а не венчавшихся, и смущенно отвернулась.

Жених и невест переплели пальцы и с улыбкой смотрели друг на друга, готовясь по команде старика поцеловаться. На их лицах не было страха, только тихая, спокойная радость. Они знали, что завтра может не наступить. Знали, что Разлом рядом, и монстры выходят всё чаще, они могли умереть в любой момент. И всё равно стояли здесь, у старого колодца, и обещали любить друг друга в богатстве и бедности, в болезни и в здравии.

— Почему они это делают? — спросила я у Винсента, искренне не понимая их чувства. — Зачем жениться, когда завтра можешь умереть? Не самое удобное время для свадьбы выбрали.

Он посмотрел на меня, и в свете факелов его лицо казалось выточенным из янтаря, в его взгляде была нежность, обращенная ко мне.

— Чтобы было за что умирать, — ответил он тихо, чуть наклонившись, и поцеловал меня в висок сухими губами.

Я хотела сказать что-то еще, но не успела. Старик закончил читать речь, и жених поцеловал невесту. Очень нежно и стеснительно.

Потом заиграла музыка.

Скрипка, найденная кем-то на чердаке, дребезжащая, фальшивая, бубен и чья-то дудка. Музыка была некрасивой, но весёлой. Она плыла над площадью, над домами, и люди искренне улыбались и пускались в пляс.

— Потанцуй со мной, — попросил Винсент, наклонившись к моему уху.

Он стоял, протянув руку, и в глазах его не было привычной серьезности. Я немного неуверенно протянула ему руку, завороженно смотря на его улыбку, он взял меня за руку, переплетая наши пальцы, и он повел меня в круг танцующих.

Мы танцевали неуклюже, наступая друг другу на ноги. Его рука лежала на моей талии, и он вел меня неуверенно, но настойчиво. Зажженные огни отражались в его глазах, делая их золотыми, и я не могла отвести от них взгляд. Дышал он спокойно, но я знала, что сердце его билось быстрее, потому что мое билось так же.

— Винс, — позвала я, и голос мой прозвучал тихо, почти шепотом. Чудо, что он услышал его сквозь музыку. — Я хочу, чтобы они жили. Все. Чтобы у них было будущее, чтобы они и дальше могли танцевать, жениться и рожать детей. Чтобы этот мир продолжал жить.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Так и будет, когда мы закроем Разлом, — ответил наёмник. — Ради этого мы и прошли весь этот путь.

Винсент наклонился ко мне, и я закрыла глаза, чувствуя, как его губы коснулись моих. Легко, невесомо, будто он всё ещё сомневался, что я отвечу на его поцелуй, как будто такое вообще было, а потом он стал глубже, крепче, и я вцепилась в его рубаху, чтобы удержаться на ногах, когда мир вокруг нас перестал существовать. Я говорила, что хотела остаться на крыльце в приюте на всю жизнь, но нет. Именно в этом моменте я бы хотела остаться на всю свою жизнь.

Музыка играла, люди танцевали, где-то смеялись дети, и я чувствовала, как его сердце бьется в такт моему, и понимала, что, наверное, впервые в жизни я счастлива. По-настоящему счастлива.

Весь этот путь стоил того, чтобы стоять здесь и обнимать его, неуклюже двигаясь под фальшивую музыку.

Позже, когда огни погасли и музыка стихла, я сидела на завалинке и смотрела на звёзды. Кажется, даже Наверху я не так часто за ними наблюдала. Здесь они куда красивее. Рядом, на крыльце соседнего дома, сидели Тео и Веспера. Они не замечали никого. Он что-то говорил ей, почти шепотом, и она слушала, и лицо её, обычно такое суровое, было мягким, почти нежным. Его рука лежала на её руке, и она не убирала её.

— Я никогда не думала, что буду здесь, — сказала она тихим голосом. — Что у меня будет... это.

— Что? — спросил он.

— Дом, — ответила она, и я вдруг поняла, что дом — это не всегда место. — Люди, которым не всё равно. Ты.

— Я тоже не думал, — он улыбнулся, и в этой улыбке было столько света, что у меня защемило сердце. Было невозможно представить, что совсем недавно его лицо искажала ненависть. — Думал, буду жить в своей деревне, печь хлеб, смотреть, как дети растут. А потом пришла она, — он кивнул в мою сторону, и я сделала вид, что не смотрю на них, — и все перевернулось с ног на голову.

— И ты не жалеешь?

— Ни разу, — ответил он. — Потому что встретил тебя. Вас всех.

Веспера молчала. Смотрела на него, и в глазах её определенно была любовь. Она не умела её показывать, не умела говорить о ней, но сейчас, в этой тишине, слова были не нужны.

— Тео. Я... — она запнулась, и я увидела, как она борется с собой, как хочет сказать, но не может. — Я тебя...

— Я знаю, — он мягко перебил, сжав её руку. — Я тоже. И когда все закончится, я хочу, чтобы мы вернулись в приют. Чтобы ты была рядом. Всегда.

— Всегда? — переспросила она, и в голосе её прозвучала надежда. И страх, что это не сбудется.

— Я хочу жениться на тебе. Когда всё закончится и мир оправится...

Она не дала ему договорить, наклонилась и поцеловала его, коротко, резко, не позволяя ему отстраниться. А он счастливо рассмеялся и обнял её.

Я отвернулась. Слишком личное.

Винсент сел рядом со мной, рукой обняв за плечи, согревая моё тело и сердце.

— Ты счастлива? — спросил он.

Я подумала о том, что я могла бы иметь, если бы не пала, если бы не потеряла силу, и что имела сейчас, когда потеряла всё, что у меня было.

— Счастлива, — ответила я со всей искренностью. Я наконец-то стала частью своего мира.

Через пару часов, когда все ложились спать, я нашла Кирана на окраине поселка, там, где дома кончались и начинался лес. Он сидел на поваленном дереве, глядя в ту сторону, где за горизонтом, за лесом ждал Разлом. В руках его была фляга с вином. Глоток за глотком, медленно, будто боялся, что вино кончится быстрее, чем он решится на то, что ему нужно будет сделать.

Я подошла тихо, но он услышал. Киран всегда слышал шаги — привычка, выработанная годами на улице. Он не обернулся, только флягу убрал за пазуху, будто прятал от меня, словно я была матерью или старшей сестрой, которая отругала бы его.

— Не спится? — спросила я, садясь рядом.

— Не спится, — ответил он. Голос его был ровным, но я знала его достаточно, чтобы услышать то, что он прятал. Дрожь. Мелкую, неудержимую, как у зверька, который чувствовал приближение хищника, но не знал, с какой стороны ждать удара.

Ветра не было. Ночь стояла тихая, неподвижная.

— Киран, — позвала я, прерывая его думы. — О чем думаешь?

Он усмехнулся — коротко, без веселья. В лунном свете его лицо казалось совсем юным, мальчишеским, и я вдруг увидела в нём того ребенка, который встретил меня в таверне. Он был первым, с кем я познакомилась, и я чувствовала между нами какую-то невидимую связь. Маленький воришка стал по-настоящему важен для меня.

— Думаю, — неуверенно сказал он, — что, наверное, я дурак.

— Почему?

— Потому что иду туда, куда нормальные люди не ходят, хотя мог бы сбежать ещё в Веллесе, притвориться, что потерялся, остаться там, найти работу, завести семью. Жить.

— А теперь?

— А теперь... — он замолчал, глядя на звёзды, его пальцы сжимались на коленях, стараясь унять дрожь. — Теперь не могу.

— Почему не можешь? — каждое слово приходилось вытягивать клещами, но он хотя бы не отшучивался. Мне почему-то было необходимо узнать, что было у него на душе.

— Не могу вас бросить, — сказал он, и в голосе его прозвучала усталость. От себя, наверное, или от того, что не может вернуться к тому, кем был до встречи со мной.

Он замолчал. Взял флягу, сделал большой глоток, и снова убрал. Движения его были быстрыми, нервными, он боролся с собой.

— Я боялся темноты, — сказал Киран наконец. — С детства. Я думал, что темнота меня съест, что она ждет, когда я закрою глаза, чтобы прийти и убить меня.

— И теперь? — спросила я.

— И теперь, — он повернулся ко мне, и в глазах его я увидела то, что он прятал так долго. Страх. Настоящий, животный, тот, который не лечится вином и не уходит, когда наступает рассвет. — Теперь я иду в темноту. Сам, добровольно. И не знаю, выйду ли оттуда.

Я смотрела на него, и в груди у меня что-то сжалось. Не жалость — она была бы оскорблением для него. Что-то другое: понимание, наверное, а может и вина. За то, что я привела его сюда, а теперь не знала, смогу ли вывести. Нужно было вытащить его из тюрьмы и прогнать на все четыре стороны, или не нанимать его изначально.

— Киран, — сказала я, и голос мой прозвучал тише, чем хотелось. — Если бы ты мог вернуться в тот день, когда я поймала тебя за руку в таверне, ты бы убежал?

Он задумался. Звёзды за это время сдвинулись с места, и луна скрылась за облаком.

— Не знаю, — ответил он наконец. — Наверное, нет.

— Почему?

— Потому что тогда бы я не узнал... — начал он, и в голосе его прозвучала благодарность. — Что такое друзья и дом. Что такое... быть нужным кому-то.

Он замолчал, и я не говорила. Киран протянул мне флягу, я с благодарностью взяла её и сделала глоток, вино было кислым, теплым, почти противным, но я пила, и мне было хорошо, потому что рядом со мной сидел мой друг. Вдруг я поняла, что довольно давно не пила, и почему-то мне не хотелось. Вино больше не заполняло дыру в моём сердце, потому что дыры там больше не было.

— Когда все закончится, что ты будешь делать? — спросила я, возвращая ему флягу.

— Может, пойду дальше, продолжу путешествовать, — сказал он, и в голосе его прозвучала неожиданная для меня тоска. — Увижу другие города, другие земли. Моря, о которых рассказывали в порту. Горы, где, говорят, живут драконы. Леса, в которых даже дриады не знают всех троп.

— Один? — скептически спросила я.

— А почему нет? — он пожал плечами, и в этом жесте была наглая легкость, которую я знала с первого дня нашего знакомства. — Я всегда был один. Привык.

— Неправда, — заспорила я. — Ты не один.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В лунном свете его лицо было бледным, почти белым, его ресницы дрогнули, когда он отвёл глаза.

— Знаю, — ответил он тихо. — Но если я останусь, то... то перестану быть собой. Я не смогу быть тем, кто может уйти в любой момент и не оглядываться, не хочу оказаться привязанным к чему-то, хочу сам выбирать, куда идти и что делать.

— Киран, — сказала я, и голос мой прозвучал мягче, чем я думала. — А если не оставаться и не бежать? Если просто... быть? Идти туда, куда зовет дорога. Возвращаться, когда хочется домой. И не думать, что ты должен выбирать, каким быть, а просто быть собой?

— А так можно? — спросил он, и в голосе его прозвучала надежда. Разве можно просто оставаться собой? И тебя всё равно будут за это любить?

— Можно, — ответила я.

Слово вышло тихим, почти неслышным, и ветер, поднявшийся с востока, унес его куда-то в ночь, смешал с запахом сухой травы и далекой воды, растворил в темноте. Киран не ответил. Он уснул, прислонившись спиной к шершавому стволу, и лицо его, обычно такое острое, насмешливое, во сне стало совсем детским — беззащитным, открытым. Чем-то он мне напоминал детей из того приюта.

Я сидела рядом, боясь пошевелиться, потревожить ту хрупкую тишину, что установилась между нами. Ветер стих так же внезапно, как и поднялся, и стало тихо — так тихо, что я слышала, как билось мое сердце, как Киран дышал спокойно, без вечной настороженности, что жила в нем все эти недели.

Посидев ещё немного, я осторожно поднялась, стараясь не шуметь. Дерево подо мной предательски скрипнуло, и я замерла, боясь, что Киран проснется, но он только повел плечом, устраиваясь удобнее, и затих. Я сняла свой плащ и накинула ему на плечи. Он был коротковат, но лучше, чем ничего. Ночь стояла прохладная, и я не хотела, чтобы он замерз.

Потом я пошла к дому, где спали остальные. Шаги мои были тихими, неслышными, и трава под ногами не шуршала. Дома стояли темными, только кое-где в окнах мерцали огоньки.

В комнате, которую нам выделили, было тепло и тихо. Винсент спал, положив руку под голову, и лицо его было спокойным, почти безмятежным. Тео свернулся клубком в углу, и его хвост обвивал ноги. Веспера сидела у стены, прислонившись спиной к доскам, и дремала. Фенра и Вейн спали, прижавшись друг к другу, и в свете догорающей лампы их лица казались почти одинаковыми. Пока Фенра жива, но я не знала, сколько ещё она сможет пройти. Вейн не отходил от неё ни на шаг, будто боялся, что она исчезнет, если он моргнёт. Они оба заплатили слишком высокую цену.

Я легла на свое место, между Винсентом и стеной, где должен был лежать Киран, и закрыла глаза, прижимаясь к твердой груди наёмника. Положила голову на его грудь и отсчитывала каждый удар сердца, наслаждаясь теплом его сильного тела.

Было тихо. Даже совы не тревожили наш сон — они, наверное, спали где-то в лесу, уставшие от долгой охоты. Ветра не было, и листья на деревьях не шевелились, и звёзды горели ровно, не мигая. Луна висела над самым горизонтом, большая, бледная, как лицо уставшего Бога, который смотрит на своих детей и не знает, чем им помочь.