Тени мёртвого леса

Я стояла на крыльце, пока остальные собирали мешки. Дети толпились во дворе — сонные, взлохмаченные, некоторые ещё в ночных рубашках. Марика держалась за руку Тео и смотрела на него снизу вверх огромными глазами.

— Ты вернёшься? — спросила она.

Тео присел на корточки, оказавшись с ней на одном уровне.

— Обязательно, — сказал он. — Я приеду и привезу тебе самый вкусный хлеб. Из самой лучшей муки.

— Обещаешь?

Он на минуту замолчал, смотря на девочку с задумчивым выражением лица, будто просчитывая вероятность своего возвращения, но всё же кивнул.

— Обещаю.

Она помедлила, а потом запустила пятерню в его волосы и дёрнула за прядь, торчавшую надо лбом.

— Тогда я буду ждать.

Тео рассмеялся — тихо, по-доброму, и погладил её по голове.

К нам подошёл Роман. Протянул Винсенту небольшой мешочек — сухари, наверное, или вяленое мясо.

— Возьмите. В дороге пригодится.

Винс кивнул, принимая дар.

— Спасибо. Мы вернём долг.

Роман усмехнулся, глядя на детей, которые уже облепили Весперу, пытаясь влезть к ней на плечи.

— Вы и так вернули. Не каждый день в нашей глуши появляются герои.

— Мы не герои, — сказала я.

— А кто? — Роман посмотрел на меня. В его красных глазах не было насмешки, только тихая, спокойная уверенность. — Вы идёте закрывать Разлом. Для меня это героизм.

Я не нашлась, что ответить.

Дети расступились, когда мы двинулись к воротам. Марика махала Тео рукой, и он помахал в ответ. Киран обернулся и крикнул:

— Я вернусь! Научу вас стрелять из рогатки!

Мальчишки радостно загалдели.

Мы вышли за околицу, и поселение осталось позади. Я обернулась — на крыльце всё ещё стоял Роман, а рядом, вцепившись в его штанину, замерла маленькая фигурка Марики.

— Ты в порядке? — спросил Винс, беря меня за руку.

— Да, — немного неуверенно ответила я. — Наверное, да.

Он сжал мои пальцы, и мы пошли дальше, не оглядываясь.

Через пару дней после ухода из приюта мы подошли к кромке леса.

Сначала потянулись редкие кустарники — жухлые, колючие, они цеплялись за одежду и царапали руки, будто не хотели пускать нас дальше. Потом кустов стало больше, выше, между ними начала пробиваться трава с мелкими белыми цветами, которые пахли горьковато и сладко одновременно.

Я шла и чувствовала, как воздух становился тяжелее и влажнее. После сухого зноя пустыни это было непривычно — каждый вдох будто упирался в невидимую стену, и легкие работали иначе, медленнее.

К полудню кустарник сменился настоящими деревьями. Сначала низкими, корявыми, с ободранной корой — будто их кто-то драл когтями. Потом они стали выше, гуще, и вскоре мы уже шли под сомкнутыми кронами, где солнечный свет пробивался редкими золотыми лучами, падая на землю пятнами, похожими на мелкие монеты.

Фенра, шедшая впереди, вдруг остановилась.

— Лес, — сказала она, и в голосе её прозвучало что-то, похожее на тоску. Острую, щемящую, как боль от старой раны, — Он чувствует меня.

Она опустилась на корточки, провела ладонью по мху, покрывавшему корни старого дуба. Мох был сухим, серым, но от прикосновения её пальцев он не ожил — раскрошился, осыпался пылью. Дриада посмотрела на свою руку, и лицо её дрогнуло.

— Он умирает, — тихо сказала она. — Я чувствую, как корни гниют, сок не поднимается к ветвям, здесь больше не будет листьев.

— Но ты же чувствуешь его, — возразил Тео, подходя ближе. — Значит, он ещё жив.

— Жив, — она поднялась, и в глазах её мелькнула грусть. — Но ненадолго.

Мы пошли дальше.

Лес был огромен. Деревья стояли плотно, ствол к стволу, и между ними висела тишина. Ни птиц, ни зверей, ни даже насекомых. Только наши шаги — хруст сухих веток, шорох листьев — и тяжелое дыхание Вейна. Он шёл последним, опираясь на клюку, и с каждым часом лицо его становилось всё более серым. Он не жаловался, не просил остановиться, но я видела, как дрожали его руки, и как он сглатывал, морщась, когда боль становилась невыносимой.

— Вейн, — позвала его Фенра, когда мы в очередной раз остановились перевести дух. — Тебе нужно отдохнуть.

— Не нужно, — ответил он, и голос его был хриплым. — Я дойду.

— Дойдешь, — согласилась она и взяла его под руку, он отстранился. — Но медленнее.

К вечеру лес стал совсем другим. Деревья здесь были огромными, старыми, их корни вздымали землю, образуя естественные укрытия, а ветви сплетались так плотно, что неба не было видно совсем. Света почти не оставалось — только редкие проблески где-то высоко, на самой верхушке, и от этого казалось, что мы шли по дну океана, где нет ни рыб, ни водорослей, только песок и тишина.

— Здесь заночуем, — заключил Винсент, указывая на небольшой просвет между корнями старого дуба. — Защищено с трёх сторон, лучшего места нам не найти.

Мы разбили лагерь. Киран собрал сухие ветки — их было много, лес щедро поделился тем, что уже умерло, — и вскоре между корнями загорелся костёр. Пламя не разгоняло тьму, а только подчеркивало её, отбрасывая на стволы длинные, дрожащие тени.

Я сидела на корне, выступавшем из земли, и смотрела на огонь. Ветви надо мной раскачивались, хотя ветра не было, и где-то в глубине леса что-то скрипело — монотонно, на одной ноте, как несмазанная дверь.

— Он зовет, — сказала Фенра, сидящая рядом с Вейном. — Лес зовет. Он чувствует, что я здесь.

— И что он говорит? — спросила я.

Она помолчала, глядя в темноту.

— Спаси, — тихо ответила она, будто рассказывала страшную историю. — Помоги. Я умираю.

Дроу посмотрел на неё, и в глазах его мелькнуло сочувствие. Он хотел что-то сказать, но только кашлянул — глухо, надрывно, и на губах его выступила кровь.

— Вейн! — Фенра схватила его за руку, прижала к своей груди. — Тебе все хуже...

— Это лес, — прошептал он. — Он забирает то, что от меня осталось.

— Не забирает, — она вцепилась в него, и в голосе ее прозвучала та же тоска, что и в шёпоте леса. — Я не дам.

Но я видела, как его руки стали серыми, почти прозрачными, и сквозь кожу проступали вены, черные, как корни мёртвых деревьев. Видела, как запали глаза, как высохли губы, как он дышал — каждый вдох давался ему с трудом, будто воздух был слишком тяжелым. И ничего не могла сделать, чтобы помочь ему.

— Вейн, — позвала Фенра, и голос её дрогнул, она взяла его старческое лицо в свои руки, и он перевел взгляд с леса на дриаду. — Не смотри туда. Смотри на меня, только на меня.

Он улыбнулся криво, через силу.

— Смотрю, — тихо сказал он. — И не насмотрюсь.

Она зажмурилась, и я увидела, как по её щеке скатилась слеза — первая, которую я видела на лице дриады. Она крепко обняла его, прижавшись всем телом, словно пытаясь напитать его своей силой, как делала с высохшими деревьями.

— Спи, — сказала Фенра. — Я посторожу.

— Нет, — покачал он головой. — Я не хочу спать. Боюсь, что не проснусь.

— Проснешься, — она взяла его лицо в ладони, и я увидела, как её пальцы засветились слабым, едва заметным, зелёным светом. — Я здесь. Я рядом. Я не дам тебе уйти. Отдохни немного, и мы продолжим путь.

Он закрыл глаза и вскоре уснул.

Мы сидели вокруг костра, и никто не говорил. Тишина давила, густая, как смола. Где-то в лесу что-то упало — тяжелое, глухое, и эхо покатилось между стволов, затихая далеко-далеко.

— Ложитесь, — сказал Винсент, поднимаясь. — Я посторожу.

— Я с тобой, — сказала я.

— И я, — добавил Тео.

— Нет, — Винсент покачал головой. — Вы устали. Спите. Я разбужу, если что.

Я хотела возразить, сказать, что он тоже не спал нормально последние несколько ночей, да ещё и был ранен, но он посмотрел на меня — спокойно, без нажима — и я замолчала. Легла на плащ, расстеленный между корнями, и закрыла глаза, но уснуть не смогла.

Огонь становился всё меньше, красные угли тлели, отбрасывая на лица спящих багровые отсветы. Тени вокруг нас удлинялись, сгущались, наползали одна на другую, и я смотрела на них, не в силах отвести взгляд.

А потом тени ожили.

— Винс, — прошептала я, поднимаясь. Голос мой прозвучал глухо, будто его проглотила тишина.

— Вижу, — ответил он, и в голосе его не было страха — только напряжение человека, который знает, что сейчас будет бой. Он стоял у костра, меч наголо, и пламя отражалось в лезвии багровыми бликами.

Тени сгущались. Они собирались из темноты между деревьями, поднимались из-под корней, стекали с ветвей, и у них не было ничего — ни лиц, ни рук, ни тел. Просто сгустки тьмы, которые двигались к нам, и от них веяло холодом, от которого замерзала кровь в венах.

— Вставайте! — крикнул Винсент, и голос его разорвал тишину.

Мы вскочили. Киран, бледный как мел, сжимал в руке кинжал, и я видела, как дрожали его пальцы — мелко, неудержимо. Веспера встала спиной к Тео, тесаки наизготовку, и лицо её было каменным, только желваки ходили на скулах. Фенра прикрыла собой Вейна, который даже не проснулся, его грудь вздымалась тяжело, прерывисто, и каждый выдох сопровождался тихим стоном.

— Что это? — спросил Киран, и голос его сорвался на фальцет.

— Тени, — ответил Винсент. — Те, что пришли из Разлома.

Они приближались. Медленно, неумолимо, и от них веяло такой пустотой, что хотелось бежать, спрятаться, закрыть глаза. Но бежать было некуда — тени окружали нас со всех сторон, смыкая кольцо. В темноте, за пределами этого умирающего круга света, я слышала движение — бесшумное, но ощутимое, будто сама тьма дышала.

— Огонь, — сказала я, глядя на Тео. — Наверняка они боятся света!

Тео поднял руку. Его ладонь дрожала, но пламя загорелось на ней — яркое, золотистое. Оно разлилось по пальцам, стекло на землю, и тени отшатнулись, зашипели, но не ушли. Только отступили на шаг, сжимаясь в плотные клубки, готовые напасть снова.

Тени наваливались со всех сторон. Их было все больше — они выползли из-под корней, поднялись из земли, и с каждой новой тенью в лесу становилось холоднее. Я чувствовала, как немели пальцы, а холод поднимался выше, к запястьям, к локтям. Дыхание превратилось в белый пар, оседавший на лице мелкими кристалликами.

А потом Тео закричал.

Я не сразу поняла, что это он. Голос был его — но не таким, каким я привыкла его слышать. Не тёплый, не спокойный, не тот, которым он говорил «всё будет хорошо». Этот голос рвался из него, как зверь из клетки, и в нём не было ничего человеческого.

— Тео! — крикнула я, оборачиваясь к нему.

Он стоял в круге теней. Их было слишком много — они лезли на него отовсюду, и его Искра била во все стороны. Свет вырывался из его рук, из груди, из глаз, и я видела, как он не разбирает — где тени, а где мы. Он не контролировал Искру, она управляла им. Ветки вспыхнули, и стволы горели, охваченные божественным огнём. Лес кричал.

— Тео, остановись! — я рванулась к нему, но Винсент схватил меня рукой поперек талии, и не пустил.

— Не подходи! — рявкнул он жестким голосом командира, и в голосе его было столько стали, что я замерла. — Он не видит, кто перед ним.

— Он сожжёт лес! — закричала я.

— И ты сгоришь вместе с ним, если влезешь!

Я смотрела на Тео, и сердце моё колотилось где-то в горле. Его Искра пульсировала, наливалась таким яростным золотом, что глазам было больно. Лицо его было белым, искажённым, и я вдруг увидела в нём то, что он прятал так долго. Не страх. Не боль. Ярость. Она рвалась из него, как вода из прорванной плотины, и он не мог её остановить. Он не хотел её останавливать.

Одна из теней бросилась на него, и он сжёг её, даже не взглянув. Другую ждала та же участь. Третья сплелась с веткой старого дуба, и он сжёг их вместе, и дерево застонало, заскрипело.

— Тео, — позвала я, и голос мой дрожал. — Тео, пожалуйста. Вернись.

Он обернулся. И я увидела его лицо.

— Не подходи, — сказал он, и голос его был чужим, низким, полным злобы. — Не подходи ко мне.

— Тео, ты сожжёшь всё вокруг, — я шагнула к нему, хотя Винсент дёрнулся, пытаясь удержать меня. — Деревья. Лес. Фенра... Фенра здесь, Тео. Ты сожжёшь ее.

Его рука дрогнула. Искра на ладони вспыхнула ярче, потом погасла, снова вспыхнула. Он смотрел на меня, и в глазах его, чёрных, пустых, что-то мелькнуло. Боль.

— Ты, — прошептал он, и в этом шепоте было столько ярости, что я в ужасе отпрянула. — Ты сделала меня таким. Ты сделала меня чудовищем.

— Тео, я...

— Я ненавижу тебя, — закричал он, и голос его сорвался. — Я ненавижу тебя за то, что я такой. За то, что не могу быть нормальным. За то, что во мне живёт эта... эта тварь, которая хочет жечь, и жечь, и жечь, пока никого не останется.

Он шагнул ко мне, и его рука поднялась, и на ладони горел огонь, он пульсировал, рос, и я не знала, ударит ли он меня, или просто хочет, чтобы я испугалась, отошла и оставила его одного с этой яростью.

— Я ненавижу тебя, — повторил он, и в голосе его уже не было силы — только тихая, сломленная боль человека, который испытал много жестокости на собственной шкуре. — Я ненавижу тебя за то, что даже сейчас, когда я хочу сжечь весь этот лес, я не могу сжечь тебя. Потому что ты... ты...

Он не договорил. Искра на его ладони дрогнула, погасла, и он упал на колени, закрывая лицо руками, и плечи его сотрясались, я слышала, как он плачет — тихо, беззвучно. Я вырвалась из хватки Винса и опустилась рядом с Тео, обняв его, и он не оттолкнул. Прижался ко мне, как ребёнок, и дрожал.

— Прости, прости меня, пожалуйста, мне так жаль, Тео, так жаль... — шептала я, чувствуя солёную влагу на своих щеках.

— Вейн! — крикнула Фенра, отвлекая меня от Теодора. — Вейн, проснись!

Тени приближались к дроу. Я видела, как одна из них, самая плотная, скользнула к его застывшему лицу, и Фенра заслонила его собой, вскинув руки. Зелёный свет вспыхнул и погас — тень отшатнулась, но не исчезла, только отползла на мгновение, чтобы вернуться с другой стороны.

Я смотрела на дриаду. Она стояла над Вейном, раскинув руки, и свет, исходивший от нее, был слабым, едва заметным. Тени бились о её свет, как волны о скалу, и она пошатнулась от их ударов.

— Фенра, — прошептал Вейн, глаза его были закрыты, но губы двигались. — Фенра, я чувствую. Они хотят забрать меня.

— Не дам, — прошептала она, и в голосе её не было сил — только отчаяние. — Не дам, слышишь?

И вдруг он открыл глаза.

Фиолетовые, глубокие, они горели в темноте, как два уголька, и я увидела в них силу. Он поднялся — медленно, каждое движение давалось ему с трудом, — и встал на ноги. Он стоял прямо, и в нем вдруг проступало то, что было скрыто проклятием — эльф, принц, воин. Его плечи расправились, спина выпрямилась, и на мгновение я увидела его таким, каким он был когда-то — молодым, прекрасным, бессмертным.

— Уйдите, — сказал он, и голос его не был старческим, он был низким, звонким, как натянутая струна. — Уйдите прочь.

Он поднял руку, и тени замерли.

Чёрные вены на руке пульсировали, вздувались, готовые лопнуть, и кожа вокруг них стала тоньше, готовая разорваться. Воздух вокруг его ладони начал светлеть, наливался фиолетовым, и этот свет был прекрасным и страшным одновременно — он пах озоном и жужжал, как потревоженный улей.

— Вейн, нет! — крикнула Фенра, но он не слушал.

Она бросилась к нему, схватила за руку, пытаясь остановить, но он оттолкнул ее — осторожно, почти невесомо, однако ей пришлось отпустить его.

— Прости, — сказал он, и в этом слове было всё — и любовь, и боль, и прощание. — Я должен.

Свет вырвался из его ладони. Фиолетовый, глубокий, как глаза самого Вейна, он ударил в тени, и те закричали. Они таяли. Одна за другой, они распадались, исчезали, и свет Вейна становился ярче, сильнее, заливая все вокруг лиловым сиянием.

— Вейн, — прошептала Фенра, вновь подходя к нему. — Вейн, остановись. Ты убьешь себя.

Он не ответил. Я видела, как его тело стало прозрачным, сквозь кожу проступали кости, а глаза, фиолетовые, прекрасные, становились серыми, безликими. А потом свет погас. Тени исчезли. Лес погрузился в темноту, такую густую, что я не видела своих рук.

— Свет, — сказал Винсент, и его голос был ровным, спокойным, как всегда. — Нужен свет.

Тео поднял руку, пламя загорелось на его ладони — слабое, едва заметное. Он встал на ноги и, взяв меня за руку, направился к дроу. Вейн лежал на земле. Глаза были закрыты, губы посинели, и он не дышал.

— Вейн! — Фенра упала на колени рядом с ним, схватила его за руку. — Вейн, нет. Нет, только не...

Он не отвечал.

Она прижала его руку к своей груди, и я увидела, как по ее щеке скатилась слеза, затем ещё одна, и ещё.

— Не уходи, — прошептала она. — Пожалуйста, не уходи.

Фенра склонилась над ним, и её волосы упали на его лицо, я увидела, как они засветились. Свет лился из нее, из каждой пряди, из каждой ветки, вплетенной в волосы, из кончиков пальцев. Она отдавала ему всё, что у нее было, всю свою силу, всю свою бессмертную сущность. Обещание лесу вернуться ничего не значило, когда на другой части весов оказалась жизнь Морвейна.

Я видела, как менялась Фенра — зелёная кожа бледнела, становилась серой, как пепел. Волосы потеряли блеск, превращаясь в седые пряди, сухие, ломкие. Ветки, вплетенные в них, засохли и рассыпались в прах, и этот прах осел на её плечах и руках, сжимающих его лицо.

Она отдавала ему свою жизнь. Капля за каплей, вздох за вздохом, удар сердца за ударом. И он вновь дышал. Тяжело, прерывисто, но дышал.

— Ещё немного, — прошептала Фенра. — Ещё чуть-чуть.

Свет вокруг нее мерцал, слабел, и я видела, как она таяла. Глаза запали, щеки ввалились, и она вдруг стала похожа на старуху, которая прожила слишком долго и слишком много отдала.

— Фенра, — сказал Вейн, и голос его был тихим, слабым. — Остановись. Пожалуйста.

— Нет, — она покачала головой, и седые пряди мягко ударили его по лицу. — Не остановлюсь.

— Ты умрешь.

Он поднял руку — медленно, с трудом, — и накрыл её ладонь своей.

— Не надо, — шепнул он. — Я не хочу, чтобы ты умирала. Я хочу, чтобы ты жила. Долго и счастливо в своем лесу.

— А ты? — прошептала она.

— А я, — он улыбнулся, и в этой улыбке было столько нежности, что у меня защемило сердце, — я буду ждать. Буду ждать тебя там, где кончается лес и начинается небо. А ты приходи, не скоро, но приходи.

— Вейн...

— Я полюбил тебя, Фенра, — сказал он. — Запомни это и живи.

— Я тоже люблю тебя, — прошептала она.

Я смотрела на дриаду и думала: смогла бы я? Смогла бы отдать себя за другого? Отдать свою жизнь, свою силу, своё бессмертие? За Винсента? За Тео? За кого-то, кого знаю всего несколько месяцев?

— Спи, — сказала Фенра Вейну, и в голосе её не было сил. — Теперь спи.

Он послушался. Его дыхание стало ровным, спокойным, и я видела, как поднималась и опускалась его грудь, а с лица ушло напряжение. Он спал как обычный человек, который очень устал, и которому нужно немного отдохнуть.

Фенра сидела рядом с ним, держа его за руку, и лицо её было спокойным, но её пальцы дрожали, она жадно смотрела на дроу, боясь, что он исчезнет, если она отвернется. Я отвела глаза, просто не могла смотреть на них, потому что видела в ней то, что не видела в себе. Эту безусловную любовь и самоотверженность, которая стоила ей жизни.

Винс снова разжег костер, чтобы мы не сидели в темноте. Я почувствовала, как кто-то сел рядом. Тео.

Он не смотрел на меня. Смотрел на свои руки — на чешуйчатую ладонь, на пальцы, которые ещё несколько минут назад извергали огонь, сжигая всё вокруг.

— Тео, — начала я тихо.

— Не надо, — перебил он, и голос его был глухим. — Не надо меня утешать. Я знаю, что натворил. Я видел твоё лицо.

— Ты ничего не натворил.

Он усмехнулся — горько, невесело, и эта усмешка была такой чужой на его лице, привыкшем улыбаться иначе.

— Я чуть не сжёг лес, — сказал он обреченно. — Чуть не сжёг Фенру. Чуть не сжёг тебя. Я видел, как ты смотрела на меня. Как все смотрели. Как на чудовище.

— Никто не смотрел на тебя как на чудовище, — сказала я, и голос мой был твёрд.

— Ты смотрела, — он повернулся ко мне, и я увидела его глаза. В них была боль. Острая, свежая, она сочилась из него, как кровь из раны, которую нечем перевязать. — Ты смотрела на меня, и я видел. Ты испугалась не теней. Меня.

— Это не так. Я боялась не тебя, а за тебя. Я знаю, что всё это моя вина, и мне жаль, что заставила тебя так много страдать. Я боялась увидеть ненависть в твоих глазах, — в носу защипало, и я поспешила отвернуться.

— Я сказал, что ненавижу тебя, — продолжил он, и голос его дрогнул. — Я не должен был этого говорить.

— Ты был в ярости, — ответила я, посмотрев ему в глаза. — Ты имел право.

— Нет, — он покачал головой, и в этом жесте было что-то детское, беззащитное. — Не имел. Ты не виновата в том, что я такой. Ты не виновата в том, что я не умею... не умею контролировать это. Это моё. Моя боль, моя злость, мой страх. И я не имею права срывать их на тебе.

— Тео, — я взяла его за руку, и он не отнял, но пальцы его дрогнули. — Я не обижаюсь. Правда. Я знаю, что ты не хотел.

— Но я сказал это, — прошептал он. — Я сказал, что ненавижу тебя. А ведь это неправда. Это никогда не было правдой.

— Я заслужила твоей ненависти, и я не смогла бы винить тебя в том, что ты её испытываешь.

Он замолчал, глядя на свои руки, и я ждала. Не торопила, просто сидела рядом, чувствуя, как его пальцы, холодные, дрожащие, сжимают мои.

— Я не ненавижу тебя, — повторил он, и голос его был тихим, почти неслышным. — Я не знаю, как это объяснить. Я злюсь. Мне больно. Иногда мне кажется, что если бы меня не было, если бы ты не ответила на молитву мамы, ей было бы легче. И я бы так не страдал.

Он не договорил. Слова застряли в горле, и я видела, как он боролся с собой, чтобы не разреветься.

— Но если бы меня не было, — продолжил он, и голос его стал ещё тише, — я бы не встретил вас. Я бы не узнал, что такое друг, семья, дом. Я бы не встретил свою маму, не научился бы смеяться. Да, в моей жизни было много плохого, люди были жестоки ко мне, но... хорошего было больше. Каждый хороший момент стоил того, чтобы мне было больно.

Он поднял голову и посмотрел на меня. В глазах его стояли слёзы, но он не вытирал их, не прятал, но не боялся быть слабым. По крайней мере, рядом со мной.

— Я не ненавижу тебя, — снова повторил он, и в голосе его не было сомнения. — Я никогда тебя не ненавидел. Даже когда узнал, кто ты. Даже когда понял, что ты сделала. Я злился. Мне было больно. Но ненавидеть... ненавидеть — это слишком тяжело. Это как носить в себе камень, который с каждым днём становится всё больше и тяжелее. А я не хочу носить камни. Я хочу... я хочу прощать.

— Ты слишком хороший для этого мира, — сказала я, и голос мой дрогнул.

Он замолчал. Свет от костра отбрасывал багровые отсветы на его лицо, на чешую, на рог. Я смотрела на него и понимала, что, наверное, он — единственное, что я сделала правильно в своей долгой, пустой жизни. И в этом не было моей заслуги.

— Знаю, я не имею право этого говорить, но я так тобой горжусь.

Он улыбнулся — той улыбкой, от которой у меня каждый раз щемило сердце.

Мы сидели так, пока небо над лесом не начало светлеть, пока звезды не погасли одна за другой. Я не помнила, когда уснула. Только чувствовала, как чьи-то руки укрывают меня плащом.

Мне снился сон.

Я стояла на краю мира. Внизу, подо мной, расстилалась бездна — чёрная, бесконечная, она дышала холодом, от которого застывала кровь, я смотрела в неё и не могла отвести взгляд. Пальцы ног касались края обрыва, мелкие камешки, осыпаясь, падали вниз, в пустоту, но я не слышала, как они ударяются о дно — потому что дна не было.

— Теодора.

Голос брата вырвал меня из оцепенения, и я обернулась. Он стоял в нескольких шагах от меня, и за его спиной, там, где кончалась тьма, начинался свет — тёплый, золотистый, он разливался по небу, как расплавленный мед, и в этом свете Вельзен казался таким же сильным, как глава Совета.

— Не подходи близко к краю, — сказал он, и в голосе его не было строгости, только беспокойство.

— А что там? — спросила я, кивая на бездну.

— Ничего, — ответил он. — Там, где нет света, нет ничего.

— А я хочу посмотреть, — сказала я и сделала шаг вперед. Камешки посыпались снова.

— Теодора, — позвал он, и голос его стал тверже. — Отойди оттуда.

— Не хочу, — я покачала головой и села на край, свесив ноги в пустоту. Я всегда была упрямой и глупой. Ветер дул снизу, холодный, сырой, он трепал мои длинные волосы, и я чувствовала, как они развеваются за спиной.

Вельзен подошел и сел рядом со мной. Не близко — на расстоянии вытянутой руки. Он внимательно следил за мной, действительно полагая, что я брошусь вниз.

— Ты не боишься? — спросил он, глядя вниз.

— Чего?

— Упасть.

— А если упаду, ты поймаешь меня? — я повернулась к нему. Он был красивым —с правильными чертами, с идеальной кожей, с глазами, в которых не было ни капли безумия, в отличие от моих.

— Поймаю, — ответил он. — Но лучше не падать.

— Скучный ты, — вздохнула я, откидываясь назад и глядя в небо. Оно было высоким, бесконечным, и звёзды на нем горели ярко.

Он молчал, даже спорить не стал. Тоже смотрел на звёзды, и в его глазах отражался их свет — холодный, далекий, правильный. Как он сам. Всегда правильный. Всегда на своем месте.

— Что ты чувствуешь сейчас? — спросил он.

Я задумалась. Ветер касался моих ног, моих рук, лица. Чувствовала, как камень подо мной нагрелся за день и теперь отдавал тепло в ночь. Чувствовала, как брат сидел рядом, и от него пахло сандалом и чем-то еще, чем пахнут старые книги и пергамент, который он перебирал в библиотеке.

— Ничего, — глухо ответила я. — Я не чувствую ничего.

— Это плохо?

— Не знаю, — я пожала плечами. — Наверное, это нормально. Для нас.

— Для нас, — повторил он, и в голосе его прозвучало что-то, что я не могла понять. Тоска? Сожаление? Я не умела читать его лицо — оно всегда было закрыто, как шкатулка, которую заперли на ключ, а ключ выбросили.

— А ты? Что чувствуешь ты?

Он не ответил. Ветер трепал его волосы, и я вдруг заметила, что они длиннее, чем я запомнила, — они падали на плечи, и в них запутались мелкие искры.

— Я боюсь, — сказал он наконец.

— Чего?

— Что однажды ты упадешь, малышка Тео, — ответил он, и голос его был таким тихим, что я едва расслышала слова. — А я не смогу тебя поймать.

Я смотрела на него, и в груди у меня что-то дрогнуло. Я хотела сказать, что не упаду, что я сильная, справлюсь, ему не нужно бояться за меня. Но вместо этого я сказала:

— А если упаду, ты прыгнешь за мной?

Он посмотрел на меня. В свете звёзд его глаза казались чёрными, глубокими, и в них был страх. Не за себя — за меня.

— Прыгну.

Я рассмеялась — звонко, радостно, и смех мой разнесся над бездной.

— Врешь, — сказала я. — Ты никогда не прыгнешь. Ты слишком хороший и правильный.

— Может быть, — согласился он. — Но если ты упадешь, я найду способ тебя вернуть, даже если придется перевернуть все миры.

Я хотела сказать, что это глупо, даже Боги не могут вернуть того, кто упал в самую бездну. Но не сказала. Потому что он смотрел на меня серьезно, спокойно, без тени улыбки, и я вдруг поняла, что он говорит правду.

— Не падай, — сказал он, и голос его был тихим, почти неслышным. — Пожалуйста.

Я помолчала минуту, затем неуверенно кивнула. Он долго смотрел на меня и покачал головой.

— Иди сюда, — я почувствовала, как его рука коснулась моего плеча, и он потянул меня к себе, я не сопротивлялась.

Мы сидели на краю бездны, прижавшись друг к другу, и я чувствовала тепло его тела. Его плащ был тяжелым, шерстяным, с вышитыми на воротнике знаками Совета — золотыми нитями, которые поблескивали в свете звёзд, как мелкие змейки. Он накинул его на меня, и я укуталась в него, как в кокон.

— Ты всегда говоришь, что тебе не холодно, — сказал он, и в голосе его не было упрека, только нежность.

— Потому что я не люблю, когда меня жалеют.

— Это не жалость, — он покачал головой. — Это забота.

— Одно и то же.

— Разное, — возразил он сурово. — Жалость — это когда смотришь на кого-то сверху вниз. Забота — когда стоишь рядом.

— Вельзен, — позвала я, и голос мой прозвучал тише, чем хотелось.

— М?

— Ты правда прыгнешь за мной? Если я упаду?

Почему-то для меня было важно убедиться в этом, я должна была знать ответ. Он не сразу ответил. Я слышала, как бьется его сердце — ровно, спокойно, как бьются часы в библиотеке, в которой он любил коротать время. Его рука лежала на моем плече, тяжелая, горячая, и пальцы его, длинные, тонкие, чуть сжимались, когда ветер дул сильнее, будто он боялся, что меня унесет.

— Прыгну, — сказал он наконец, и голос его был твёрдым, как всегда. — И вытащу тебя оттуда.

— А если не сможешь? — спросила я. — Если бездна не отпустит меня?

— Тогда останусь там, — ответил он. — С тобой.

Я повернулась к нему и вдруг увидела то, что не замечала раньше. Усталость, глубокую, старую, как мир. Он носил её в себе, но никогда не показывал. Всегда был сильным, правильным, надёжным, моей скалой, якорем. Тем, кто держал меня, когда я хотела упасть.

— Ты глупый, — сказала я, и в голосе моем не было злости.

— Знаю, — он усмехнулся. Мы были разными, как свет и тень, как огонь и вода, как звёзды и бездна под ними, и это различие делало нас теми, кем мы были. — Но ты меня любишь.

Он сказал это просто. И в голосе его не было сомнения, только тихая, спокойная уверенность, которая бывает у людей, которые знают, что земля под ногами тверда, а небо над головой — бесконечно.

— Люблю, — сказала я, и слово вышло тяжелым, непривычным, будто я вытаскивала его из самой глубины своей души. — И если я когда-нибудь упаду... не вини себя. Это будет мой выбор. И уж точно это будет не твоя вина.

Он молчал. Долго, очень долго. Звёзды за это время сдвинулись с места, и бездна под нами затянулась туманом, который поднимался все выше.

— Не смогу. Не смогу не винить себя. Ты — моя сестра. Моя кровь и плоть. Если ты упадешь, я никогда себе этого не прощу.

— Тогда не дай мне упасть, — сказала я, и в голосе моем что-то похожее на мольбу.

— Постараюсь, — ответил он.

Я закрыла глаза. Чувствовала, как ветер играл с моими волосами, как звёзды смотрели на нас сверху, равнодушные, далекие, а брат сидел рядом и не уходил. Всегда рядом. Всегда на расстоянии вытянутой руки.

А ведь он солгал мне, нарушил своё обещание. Он не что не дал мне пасть, он сам толкнул меня в пропасть...