Оазис

Пустыня вокруг казалась бесконечной. Барханы сменялись барханами, горизонт дрожал в мареве, и каждый раз, когда мы поднимались на очередной холм, за ним открывался точно такой же пейзаж — песок, песок, песок. Ни жизни, ни движения, ни надежды. Только ветер, гонящий мелкую колючую пыль, и солнце, равнодушно палящее сверху.

Винсента несли на носилках, меняясь каждые полчаса. Он то приходил в себя, то снова проваливался в забытье. Рана на боку, которую я зашивала в спешке, подсохла, но вокруг неё расползался нехороший багровый отек. Фенра, сама едва державшаяся на ногах, каждую остановку прикладывала к ней ладони, пытаясь вытянуть жар, но силы её были на исходе.

— Он держится, — сказала она после очередной попытки, вытирая пот со лба. — Но если мы не найдем воду и не дадим ему отдохнуть в тени, лихорадка вернется. И тогда...

— Найдем, — ответил Вейн, но в его голосе не было привычной уверенности.

Он сам едва держался на ногах. Проклятие, которое дало ему передышку первые пару дней в пустыне, теперь возвращалось с удвоенной силой — он сгорбился ещё сильнее, клюка дрожала в руках, дыхание стало хриплым и прерывистым. Но он продолжал упрямо идти вперед, не позволяя себе жаловаться.

Я шла рядом с носилками, сжимая руку Винсента. Ладонь его была горячей, пальцы слабо сжимали мои в ответ, когда он приходил в себя. Я шептала что-то ободряющее, сама не слыша своих слов. Вода, которую мы экономили, заканчивалась — оставалось по пару глотков каждому, не больше.

Киран брел в хвосте, понурив голову. Он перестал шутить ещё утром — молчал, только иногда поднимал глаза к небу, будто искал там спасения. Лицо его теперь напоминало маску — обветренную, обгоревшую, с глубокими тенями под глазами, кожа жутковато обтягивала его лицо. Мальчишка совсем исхудал.

Веспера, сменившая Тео на носилках, шла, широко расставив ноги для устойчивости. Огромная, мощная, она казалась единственной скалой в этом песчаном море — но и у неё силы были на исходе. Её руки дрожали, когда она перехватывала носилки поудобнее.

Тео шёл впереди, высматривая путь. Его рог, обычно блестящий на солнце, потускнел, чешуя на руке посерела и облупилась. Он то и дело оглядывался на нас — проверял, все ли идут, не отстал ли кто. Как всегда, сама забота. И каждый раз, когда его взгляд падал на меня, в нём мелькало что-то странное. Кажется, он начал что-то подозревать, было слишком много странностей, которые я никак не могла объяснить, а он был слишком внимательным, в его голове наверняка начала складываться картина, но кусочков пока не хватало, к моему счастью, потому что я не знала, как всё ему объяснить, и не была уверена, что он выслушает меня. Может просто сожжет в качестве мести? Я бы так и поступила.

— Смотрите! — вдруг закричал он, останавливаясь на вершине очередного бархана. Голос его сорвался от напряжения и надежды. — Там зелень!

Мы рванули вперед, забыв об усталости. Сперва мы подумали, что это очередная игра нашего сознания, снова мираж, но чем ближе мы подбирались, тем яснее понимали, что дошли.

Огромная котловина, окруженная скалами из желтоватого песчаника, пряталась между барханами. Скалы были испещрены трещинами и выступами, ветер за долгие века выточил в них причудливые формы — одни напоминали зверей, другие — лица.

Пальмы — высокие, раскидистые, с сочными зелёными листьями — росли по берегам небольшого озера. Не меньше двух десятков, они тянулись к солнцу, и листья их шелестели на легком ветерке, создавая единственный звук в этой безмолвной тишине. Стволы их были покрыты грубой корой, в тени которой прятались мелкие ящерицы — мы видели, как несколько юркнули в щели при нашем приближении.

Вода в озере была такой прозрачной, что видно было дно — песок, камни, даже рыбок, мелькающих в глубине, мелкие, серебристые, они сновали стайками, и отражения их плясали на водной глади. Вода пахла тиной и свежестью — запах, от которого у меня закружилась голова.

Вокруг озера зеленела трава — сочная, высокая, по колено, она колыхалась под ветром, как море. Цвели какие-то кусты — мелкие белые цветы, источающие тонкий, сладковатый аромат. Над ними жужжали насекомые — первые живые существа, которых мы встретили за многие дни, не считая тех тварей, что пытались нас сожрать.

Воздух здесь пах иначе. После раскаленной пустыни это казалось настоящим чудом. Чем-то этот райский уголок напоминал мне дом, Наверху было так же красиво.

— Вода! — заорал Киран и рванул вниз, слетая с бархана кубарем и поднимая тучи песка.

Мы побежали за ним. Я помню, как влетела в воду прямо в одежде, — просто упала, погрузилась с головой, и прохлада обожгла кожу, смывая песок, пот и усталость. Рядом плескались остальные — Киран хохотал и плакал одновременно, зачерпывая воду пригоршнями и выливая себе на голову. Веспера яростно терла лицо, сдирая засохшую корку грязи. Тео просто лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в небо, вода колыхалась вокруг него, лаская чешуйчатую кожу.

Винсента мы занесли в тень, под самую большую пальму. Ствол её был таким толстым, что в обхвате его не смогли бы сомкнуться руки и трех человек, листья создавали густой полог, сквозь который пробивались лишь отдельные лучи солнца, рисуя на песке причудливые узоры.

Я осторожно промыла его рану чистой водой. Отек уже не казался таким страшным — краснота немного спала. Фенра, стоя на коленях рядом, нарвала каких-то листьев с ближайших кустов, растерла их в кашицу и приложила к ране. Листья эти пахли терпко и пряно, и под их действием кожа вокруг раны начала розоветь.

— Я чувствую корни, — сказала дриада, оглядываясь. Она поднялась и пошла вдоль берега, касаясь пальцами травы, кустов, стволов пальм. — Они тянут воду из недр, питают все вокруг. Корни эти старые, очень старые — им сотни, может быть, тысячи лет.

Она прижалась щекой к стволу пальмы и закрыла глаза. Лицо разгладилось, зелень кожи стала ярче, а засохшие было ветки в волосах вдруг ожили — на них проклюнулись крошечные ярко-зеленые листочки.

— Ты питаешься? — спросил Вейн, подходя и осторожно касаясь одного из листиков.

— Да, — она улыбнулась впервые за долгое время. — Я будто заново родилась. Эта земля делится со мной силой.

Мы провели в оазисе два дня.

Два дня блаженства, отдыха, почти забытого счастья. Утро первого дня началось с того, что мы просто сидели на берегу и смотрели на воду. Никто не говорил — слова были лишними. Солнце поднималось над пальмами, окрашивая все в золотистый цвет, и это было так красиво.

Вода в озере менялась в течение дня — на рассвете она была розовой, в полдень — синей, а к вечеру становилась оранжевой, отражая закат. Рыбки плескались у самого берега, не боясь нас, а мелкие птички — серые, с длинными хвостиками — прилетали на водопой и щебетали так звонко, что казалось, будто мы не в пустыне, а в райском саду.

Потом мы мылись. По очереди, отойдя за кусты, стирали одежду, развешивали ее на ветках. Белье сохло быстро — ветер и солнце делали свое дело. Киран нашел мелкий песок у самого берега и тер им кожу, сдирая засохшую грязь. Веспера сидела по пояс в воде, закрыв глаза, и лицо её обычно суровое, казалось почти безмятежным. Она распустила свои волосы, и вода струилась по ним, смывая пыль и пот.

— Никогда не думала, что буду так радоваться простой воде, — сказала она, когда я села рядом на прогретый песок рядом с ней.

— Я тоже, — ответила я.

Песок здесь был не такой, как в пустыне — мелкий, белый, приятный на ощупь. Он не обжигал, а мягко грел, и в нём было удивительно удобно сидеть.

— Ты знаешь, — вдруг сказала Веспера, не открывая глаз, — я ведь боялась, что мы не дойдем. Что все умрут. Особенно... особенно он.

— Тео? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Да, — она помолчала, и я видела, как дрогнули её ресницы. — Он такой... наивный. Добрый.

И глупый, да.

Я хотела спросить о её чувствах к нему, но уже слышала ответ во время её разговора с дриадой. Да и всё у неё было написано на лице.

Фенра и Вейн сидели в тени пальмы, прислонившись друг к другу. Корни пальмы выступали из песка, образуя сиденья, и они устроились на них, как на скамье. Вейн выглядел усталым, но спокойным, Фенра — почти цветущей.

— Ты оживаешь, — сказал Вейн, касаясь одного из листиков.

— Здесь хорошо, — ответила она. — Я чувствую силу земли каждой клеткой. Этот оазис — как сердце пустыни, оно бьется глубоко под землей, и кровь его — вода, а вены — корни.

— А я чувствую только старость, — усмехнулся он, но в голосе его не было горечи.

— Не говори так.

— Почему? Это правда. Я стар, Фенра. Проклят. Моё тело разваливается, я чувствую это каждым вздохом.

— Но дух твой молод, — она повернулась и посмотрела ему в глаза. Глаза её — темно-зеленые, с вертикальными зрачками — смотрели с такой нежностью, что Вейн отвел взгляд. — Ты сильнее многих, кого я знала. Ты прошел через то, что сломало бы любого, но ты здесь, и не думаешь сдаваться.

— Ты слишком добрая.

— Нет, — она покачала головой, и ветки в волосах зашелестели. — Я не добрая. Просто я вижу тебя настоящего. Не этого, — она коснулась его морщинистой щеки, провела пальцем по глубокой складке у рта, — а того, кто внутри. И тот, внутри — прекрасен.

Вейн смотрел на неё внимательным взглядом. В глазах его, фиолетовых, глубоких, стояли слезы.

— Ты даже не представляешь, — прошептал он, — как давно я не слышал таких слов.

Он закрыл глаза и прижался щекой к её плечу. Фенра обняла его, притянув ближе, и они замерли, утешая друг друга.

К вечеру Киран развел костёр. Нашел сухие ветки и долго возился с огнивом, пока тонкая струйка дыма не пошла вверх. Потом ещё дольше раздувал слабый огонек, пока тот не разгорелся в потрескивающее пламя. Мы сидели вокруг, глядя на огонь. Языки пламени плясали, отбрасывая на наши лица золотистые тени. Где-то вдалеке, за барханами, завывал ветер — там была пустыня, холодная и враждебная. А здесь было тепло, уютно и спокойно. Моими любимыми моментами в нашем путешествии были именно вечера у костра, когда мы собирались вместе, едва ли не обнявшись друг с другом, грелись у яркого пламени и говорили. Мне очень нравилось с ними говорить, казалось, они понимали меня без слов. Они открывались мне, а я открывалась им.

Перед сном я долго смотрела на спящего наёмника и прижималась щекой к его ладони, чувствуя его жар.

— Ты обещал, Винс. Обещал.

Утром Винсенту стало лучше. Он поднялся, опираясь на палку, и сделал несколько шагов, стараясь не морщиться от боли. Мы все замерли, глядя на него. Солнце только поднялось над барханами, окрашивая оазис в золотисто-розовые тона, и в этом свете Винсент казался почти здоровым.

— Жить буду, — объявил он, морщась от боли, но в голосе звучала такая уверенность, что мы невольно улыбнулись.

— Рано, — возразила Фенра. — Тебе нужно ещё хотя бы день отдохнуть.

— Нет времени, — он покачал головой. — Разлом ждет. И чем дольше мы тут сидим, тем больше тварей из него выползет, и тем больше людей пострадают.

— А ты умрешь, если поторопишься.

— Не умру, — отрезал он и посмотрел на меня. — Я обещал.

Спорить было бесполезно. Мы собрались, наполнили бурдюки водой — каждый до краев, сколько могли унести. Набрали плодов — Вейн нашел на кустах что-то вроде фиников, сладких и сытных. Фенра нарвала целебных трав, замотала их в тряпицу и спрятала за пазуху, наверняка нам пригодится. Теодор помог Винсу помыться и постирать одежду, а когда она высохла, мы направились дальше.

Оазис оставался позади. Я оглянулась на прощание — пальмы, вода, трава, все это залитое утренним солнцем, казалось сном, который вот-вот растает.

— Идём, — сказал Винсент, беря меня за руку.

Я кивнула и шагнула в песок, сжимая его сухую ладонь двумя руками.