Глава 84. Между жизнью и смертью

Сначала пришёл звук.

Не лица, не свет, не боль — только глухой, давящий гул, словно кровь, разогнанная страхом, билась в висках слишком громко, перекрывая всё остальное. Чэн Юхуа не сразу поняла, что это не сон. Этот шум был не снаружи, наоборот, он был внутри неё, в самой глубине черепа.

Потом в этом гуле появился звон — едва различимый, тонкий, но настойчивый, будто где-то далеко бьют по металлической чаше. Он дрожал, ломался, возвращался снова и снова, вытесняя мир, пока не начал превращаться в обрывки голоса.

— ...ваше... высо...

Слова не складывались. Сознание ловило только интонацию всепоглощающего отчаяния. Кто-то звал её...

И вдруг — свет. Короткий, болезненный проблеск.

Перед глазами — спина Фэн Ли, её плечи, покрытые тканью, тёмной от пота и липкой от крови. Чэн Юхуа чувствует, как те плечи вздрагивают под её телом, как напрягаются мышцы, удерживающие её вес. Она лежит у неё на спине, пока Фэн Ли, сильно наклонившись вперёд пытается донести её куда-то. Земля под ними прыгает и ломается, каждый шаг отзывается глухим ударом в её голове. Перед глазами Чэн Юхуа всё расплывалось.

И снова тьма.

Следующий проблеск пришёл резче, словно ей кто-то дал пощёчину.

Лицо служанки, ещё утром заплетавшей ей волосы в карете. Теперь это лицо лежит в пыли. Глаза открыты и неподвижны. Шея в тёмной полосе, которую нельзя спутать ни с чем. Кровь, растекающаяся по земле под трупом.

Тело Чэн Юхуа не реагирует. Оно чужое. Тяжёлое и мёртвое.

Где-то далеко, не внутри неё, а под толщей воды была боль, но будто не физическая.

Боль потери.

Она пытается шевельнуться и понимает, что не может. Ни руками, ни ногами. Даже дыхание словно не принадлежит ей. Осталась только тяжесть, давящая на грудь, как каменная плита.

Потом — новая вспышка памяти.

Пальцы были липкими. Между линиями кожи застряла тёплая, тянущаяся влага. Она не сразу поняла, что это кровь — сначала был только густой металлический запах, с примесью дыма и горькой смолы, такой плотный, что оседал в груди и не давал дышать. На слоях уже засохшей крови якобы была свежая.

Чэн Юхуа попыталась сжать ладонь, но не смогла. Руки не слушались. Они лежали где-то на её груди, бесполезные и словно чужие, и она почувствовала, как кто-то торопливо убирает их в сторону.

Где-то рядом — приглушённый, сорванный голос:

— Держитесь... пожалуйста... Ваше Высочество... держитесь...

Фэн Ли.

Чэн Юхуа подсознательно узнала её голос. Она не видела её лица, только понимала: она рядом. Она не ушла. Она держит её.

Голос Фэн Ли был последним, что удерживало её в этом мире.

Хриплый шёпот был так близко, что дыхание касалось кожи:

— Не умирайте... пожалуйста... не покидайте... Ваше Высочество, пожалуйста...

Тьма возвращается быстрее. Чэн Юхуа уже не падала в неё, а тонула в этой пучине.

И снова уставший голос Фэн Ли, на грани срыва на крик:

— Мы... почти...

Предложение не заканчивается. Мир обрывается вместе с ним.

Чэн Юхуа пытается вдохнуть и воздух кажется чужим, и слишком холодным, точно её тянут вверх из глубины, где нет света. Память бьётся в ней рывками: она то всплывает на поверхности сознания, то вновь тонет, оставляя после себя только холод и пустоту.

Ещё одно воспоминание.

Вода входила в нос, в рот и в горло. Она хотела вдохнуть — но воздух был жидкостью. Мир перевернулся.

Холод в лёгких и паника. Она умерла?

Потом был резкий толчок.

Чьи-то грубые и сильные руки, вовсе не похожи на дворцовые. Не осторожные. Пальцы вцепились в ткань её одежды так, что шёлк затрещал. Её дернули вверх — не как принцессу, к которой нужно относиться с трепетом, а как тонущего, которого вытаскивают любой ценой.

Она не могла открыть глаза. Но помнила холодную и твёрдую землю и камни, которые впивались в щёку. Глина липла к виску.

Чэн Юхуа перевернули.

Рывок и жгучая боль в груди, как будто лёгкие сминают руками. Она почувствовала сильное давление между лопатками. Кто-то нажимал и нажимал, хотя это ощущалось больше как удары.

Вода хлынула изнутри.

Она вспомнила чьи-то мокрые волосы касаются её лица, запах кожи, речной воды, железа и тяжёлое дыхание над ней.

И потом была тишина, через несколько мгновений сменившаяся новым отрывком.

В этот свет ворвались звуки: крики, шаги, тяжёлое дыхание людей, загоняющих страх назад в горло, и резкий удар металла о металл. И сквозь эту какофонию прорвалось дрожащее зрение, словно она смотрела не собственными глазами, а тем мутным, полуосознанным зрением человека, который висит между жизнью и потерей сознания.

Раскрытая дверца кареты. Тело стражника лежит на земле, грудь не двигается, глаза широко распахнуты. Где-то в стороне второй солдат ещё дёргается, ногой цепляя камень, но через секунду и он затих. И посреди этого — Шуйцзин.

Она рвётся вперёд — не потому что хочет, а потому что другого выхода нет. Неуверенный хват кинжала, который она схватила у убитого стражника. Лицо белое, губы дрожат; она не выглядит смелой, не выглядит готовой — она выглядит человеком, которого прижали к стене. Но именно она оказывается между мечом и принцессой, и движения идут не от храбрости, а от последнего и самого отчаянного желания закрыть собой того, кого она называла госпожой. Попытаться спасти ту, кто была к ней добра всю её жизнь.

Удар приходит так быстро, что Чэн Юхуа почти не успевает понять, куда смотрит. Слышится звук — не громкий, но такой, после которого желудок сжимается. Горячая кровь бьёт прямо ей в лицо, Чэн Юхуа показалось, что её сейчас обожжёт. Шуйцзин падает на колени как будто сразу, без задержки, ноги просто перестали держать её тело. Она прижимает руки к груди, но пальцы соскальзывают, и кровь идёт ещё сильнее, разливаясь по шёлку так стремительно, что ткань темнеет на глазах.

Чэн Юхуа хочет крикнуть, но голос не идёт. Из горла выходит только резкий вдох, похожий на хрип. Она пытается потянуться к Шуйцзин, хотя пальцы её едва слушаются. Мир рассыпается краткими, рваными кадрами. Мечи блестят, летят стрелы, кто-то падает, а кто-то уже не дышит. И всё это происходит вокруг Шуйцзин, которая остаётся на коленях, как будто пытается удержаться за последнюю нить жизни, но её плечи уже дрожат.

Она смотрит на Чэн Юхуа, на госпожу, служению которой она посвятила почти всю жизнь. Шуйцзин хочет что-то сказать, но горло наполняется кровью, и слова не выходят, слышится только булькающий звук.

Шуйцзин упала вперёд. Глухой удар о мокрую землю звучит так, словно в этот момент что-то ломается не только в теле, но и в пространстве вокруг. Кровь продолжает течь, хотя уже ясно, что человек, которому она принадлежала, не может жить.

Чэн Юхуа видит всё это и чувствует, как внутри что-то резко рвётся. Больно, больно, больно, больно... Как же больно. Её дыхание становится прерывистым, потому что боль в груди уже не только от раны — она от того, что лежит у её ног. Шуйцзин, которой она обещала защиту, обещала спокойствие, обещала жизнь без страха и месть тому, кто похитил её. Она помнит, как нашла её сломанную и беспомощную, как давала клятвы, которые казались простыми, пока на пути не стояли настоящие угрозы.

Теперь Шуйцзин защищает её — до последнего дыхания, до последней капли крови, до того момента, когда тело перестаёт быть телом и превращается в неподвижную форму в грязи. И всё это — за несколько ударов сердца. Так быстро, что мозг не успевает понять, а душа принять.

Имя «Шуйцзин» застревает, не находя воздуха. Чэн Юхуа кажется, что она кричит, но на самом деле она просто дышит, коротко и испуганно, потому что воздух теперь не приносит жизни, он приносит воспоминание о том, что смерть может случиться прямо у тебя на глазах, и ты не успеешь даже дотронуться до человека, который верил тебе.

Мир рвётся вспышками — и каждая слишком яркая, слишком настоящая, слишком окончательно напоминающая о её положении сейчас.

Чэн Юхуа помнила, как клялась, что защитит. Как прижимала Шуйцзин к себе и говорила, что больше этого не будет. Что она больше никогда не позволит никому прикоснуться к ней во вред. Что однажды найдёт виновных и заставит их заплатить.

Шуйцзин мертва. Она умерла, закрыв собой принцессу, которую никто в тот момент не мог спасти.

Умерла, выполняя долг, который империя ей когда-то дала...

Что-то внутри Чэн Юхуа ломается — тихо, но так ощутимо, что кажется: это можно услышать. Как треск сломанного дерева или хруст кости.

Шуйцзин спасла её. А она не сдержала ни одного обещания.

Чэн Юхуа не понимала, что происходит с её телом и дышит ли она вообще — казалось, что дыхание когда-то существовало, но осталось где-то в прошлом, как вещь, которую забыли поднять с обочины дороги.

В следующей вспышке она увидела себя в другой позе, уже на лошади. Тело обмякло, голова болталась, словно она была уже не живой, а просто грузом, который нужно доставить. Фэн Ли спорила с торговцем — кричала срывающимся голосом, почти теряя речь. Торговец мотал головой. Говорил о цене, о стойкости животных, о дороге.

Фэн Ли сорвала с уха свою маленькую серебряную серьгу ту, которую она берегла почти священно. Протянула её так резко, будто делала себе больно. Торговец взял и лошадь сменилась.

Очередной провал.

Дальше были голоса, сменяющиеся шагами. Иногда Чэн Юхуа чувствовала руки Фэн Ли у своей шеи, проверяющие наличие пульса. Иногда — как её голову прижимают к груди, чтобы не разбила себе череп на очередной кочке. И потом слышала как Фэн Ли шепчет, запинаясь, проглатывая начало слов:

«Они могут быть рядом... нельзя... нельзя останавливаться... только бы Вы... только бы Вы жили...»

Чэн Юхуа не могла ответить. Даже мысль двигалась медленно, как вода, затянутая льдом. Но она слышала страх в голосе Фэн Ли.

Что это было? Не воспоминания из её прошлого... Почему проводником в загробный мир была именно Фэн Ли? Или она всё таки жива? Но куда они едут и почему Фэн Ли отдаёт свои украшения?

В какой-то момент дорога сменилась. Видимо, купили ещё одну лошадь... или украли. Чэн Юхуа не знала этого. Она видела только лицо фермера, короткий обмен взглядами, и снова — серьга, заколка, колечко. Всё, что у Фэн Ли оставалось она тратила на новых лошадей у которых были силы бежать. Почему фермеры не хотели брать лошадь в обмен на другую лошадь? Им нужно было больше?...

Запах крови стал сильнее.

Последняя вспышка была пронзительной. Ворота дворца, стража. Кричащая Фэн Ли, которая уже не могла идти ровно. Её ноги подкашивались, но она продолжала бежать, будто что-то невидимое гнало её вперёд. У неё тряслись руки, колено было разбито и кровь стекала вниз по голени, пропитав ткань.

Когда стражи оттолкнули её, подбегая к лошади с принцессой, она упала, даже не пытаясь смягчить падение. Земля приняла её так же жёстко, как и всё, что случилось за эти дни. Она попыталась подняться — один раз, другой — но руки дрожали, как бы в них не осталось ни капли силы.

— Ваше Высочество... Пожалуйста, не умирайте... не умирайте... не умирайте...

Она прошептала это так тихо, что почти не было слышно. Через несколько секунд Фэн Ли потеряла сознание.

Чэн Юхуа больше ничего не видела.

***

Чэн Юхуа попыталась открыть глаза хотя бы на мгновение, но свет впивался даже сквозь веки горячими иглами, и каждая попытка увидеть мир причиняла такую же боль, как сама рана, которую она ещё не ощущала полностью, словно тело до сих пор было отделено от сознания тонкой пеленой оглушения. Боль отзывалась глубоко — не на коже, а в костях, в дыхании, в сердце, будто сама её жизнь была вывернута наружу, оставляя только тяжесть и пустоту, в которой невозможно было вычислить, где окончание сна, а где начало реальности.

Она слышала голоса: тихие, осторожные, словно люди боялись потревожить не только её покой, но и хрупкое равновесие самой комнаты, наполненной запахом лекарств и влажного пара от горячих чаш. Шелест ткани, осторожные шаги, странно нежное постукивание ложечки о край фарфоровой миски — всё это словно существовало отдельно от неё, словно происходило на расстоянии нескольких миров, хотя на самом деле кто-то стоял совсем рядом, вслушиваясь в её дыхание и стараясь двигаться очень медленно и осторожно.

Когда она попыталась вдохнуть глубже, лёгкие болезненно дёрнулись, и в тот же миг она услышала, как кто-то рядом задержал собственное дыхание — точно уловил это движение и испугался причинить ей лишний дискомфорт.

Потом раздался голос — выше, чем она ожидала. В нём была странная ровность, почти колокольная чистота, и вместе с тем такая мягкость, что казалось, воздух вокруг нее стал плотнее и теплее, словно кто-то аккуратно накрыл её невидимым покрывалом.

— Ваше Высочество, — произнёс он тихо, чётко, без попытки звучать уверенно или властно. — Это императорский дворец. Вы в безопасности.

Но безопасность для Чэн Юхуа была словом, лишённым смысла. Мир, в котором она проснулась, был таким же хрупким и ненадёжным, как её собственное тело. Она попыталась повернуть голову, но мышцы будто превратились в воск, не подчинялись ей, тянулись с мучительной медлительностью, а всё тело ощущалось чужим, словно ей подменили его, пока она была без сознания.

Когда она всё же приоткрыла глаза на долю секунды, она увидела размытый силуэт — высокий, тонкий, в светлой одежде. Лекарь. Парень не старше двадцати трёх, в его глазах было странное сочетание мягкости и внимательности. Его лицо было довольно мягким, сильно отличалось от лиц стражи, принцев и в целом большинства мужчин. Его пальцы, длинные и тонкие, что-то поправляли на столе, но Чэн Юхуа не придала особого внимания этому.

Евнух. После того как большинство лекарей императорского дворца казнили, на первый план вышли ученики этих людей. И так оказалось, что этот евнух был лучшим из всех, кто был во дворце.

Он снова заговорил, уже тише:

— Не пытайтесь подниматься, Ваше Высочество. Вам пока нельзя...

Она хотела ответить, но горло было сухим и воспалённым, словно она долго кричала, хотя она не помнила — кричала ли. Лекарь поднёс к её губам ложку с тёплым, горьковатым отваром, но прежде чем она успела проглотить, шаги за дверью изменились. Евнух осторожно повернулся и низко поклонился.

Дверь открылась.

— Ваше Величество.

В комнату вошёл Чэн Цзиньлун — только не тот, которого Чэн Юхуа оставила всего около двух недель назад. Тогда, даже подавленный смертью императрицы, он всё ещё держался прямо, в движениях сохранялась привычная сдержанность человека, который обязан стоять, пока держится государство. Сейчас же перед ней стоял мужчина, у которого траур словно пророс под кожу. Седины стало так много, будто она распустилась за эти дни, как зимний иней на чёрных волосах; глубокие морщины легли у рта, которого, казалось, давно не касалась улыбка; под глазами пролегли тяжёлые тени бессонных ночей.

Он остановился у порога, мгновение борясь с чем-то внутри себя — с ужасом, с болью, с мыслью, что он почти потерял свою дочь так же внезапно, как когда-то потерял её мать. Его пальцы дрожали, но он всё равно сделал шаг вперёд. И ещё один. Евнух молча отступил, уступая ему место.

Чэн Юхуа смотрела на него, моргая медленно, словно сквозь тяжёлую пелену, и не могла сразу понять — он ли это. Потому что в его взгляде не было ни императорской строгости, ни привычной твёрдости с которой он появлялся на официальных приёмах. Там не было привычного для Чэн Юхуа в отце счастья и озорства, когда он видел её. Да, он был счастлив. Но в то же время он был подавлен, тревожен и зол.

Он открыл рот, будто хотел сказать что-то длинное, важное, но голос сорвался, дрогнул, предал его, как предаёт меч уставшего воина.

— Юхуа... — только это смог выдавить он.

Император медленно протянул руку, словно каждая секунда могла изменить что-то необратимое, и всё же коснулся её. Его ладонь легла на руку Чэн Юхуа осторожно, почти несмело. Он боялся, что от одного прикосновения она снова рассыплется на куски боли, на осколки страха, на хрупкие тени дочери, которую он мог потерять.

Он был человеком строгим, воспитанным в железной традиции своего рода, в конце концов, он был правителем всей Поднебесной, но сейчас его сдержанность рассыпалась, как фарфоровая ваза, упавшая на пол. В его глазах стояли тяжёлые слёзы, будто они шли из самого нутра, из того места, куда обычно не доходят ни война, ни время, ни власть.

Он провёл большим пальцем по её ладони.

— Я не уберёг тебя... Прости меня, — прошептал он. — Прости, что я не был рядом. Прости, что позволил этому случиться. Прости, что однажды я потерял твою мать... а теперь был так близок к тому, чтобы потерять и тебя. Пожалуйста, прости меня, Юхуа...

Чэн Юхуа почувствовала, как его дыхание дрожит. Она не видела его таким никогда. Чэн Цзиньлун всегда был её опорой — горой, на которую она могла положиться. Но сейчас перед ней стоял мужчина, который пережил смерть любимой женщины, который думал, что потерял и дочь, и больше не знал, как жить с тем, что мир мог забрать у него всех, кого он любил больше всего.

— Отец-император...

Это было тихо. Но так больно, словно она впервые признала вслух, что едва не умерла.

Император закрыл глаза, эти два слова врезались ему в сердце. Он качнулся вперёд, опёрся рукой о край постели — впервые позволив себе слабость, которую бы не увидел никто в мире, кроме неё.

Только теперь, когда она уже была в сознании, когда говорила, когда реагировала на голос, он позволил себе увидеть то, чего до этого не замечал или не хотел замечать: множество перевязок на руках, ноге и голове, лекарь-евнух сказал что наложил много швов, чтоб раны могли хорошо зажить; царапины на коже, синяки по всему телу.

Он выдохнул резко, неровно, будто ему самому ударили в грудь.

— Это... — Он не договорил.

Евнух сразу подошёл и спокойно и аккуратно поправил подушки, чтобы Чэн Юхуа лежала не так высоко, и сказал мягким, но профессиональным тоном:

— Ваше Величество, рана затягивается. Но принцессе нельзя волноваться, нельзя повышать голос, нельзя позволять себе слишком сильных эмоций. — Он повернулся к императору, и даже не моргнул. — Вашему Величеству... тоже.

Император попытался улыбнуться — неровно, сломано, но искренне, так, словно хотел доказать им обоим, что всё под контролем, что всё хорошо, что мир ещё держится. Но слёзы, которые он так отчаянно сдерживал, снова подступили к глазам, сверкнули в уголках, и он отвернулся на долю секунды, чтобы дочь не видела.

— Юхуа... — прошептал он, — ты поправишься. Всё будет хорошо. Я... я сделаю всё. Всё, что нужно. Ты только... — Он снова не смог договорить.

Чэн Цзиньлун понимал, что если задержится здесь хотя бы ещё минуту — сорвётся, расплачется в полный голос, а он не может позволить себе быть настолько слабым в присутствии дочери, которая борется за жизнь.

Он ушёл тихо, почти неслышно, и дверь за ним закрылась так медленно, что казалось, воздух сам удерживал её, чтобы не причинить ей лишнего неудобства резким звуком.

Комната погрузилась в полумрак. Лекарь подошёл к свечам и одну за другой потушил лишние. Пламя гасло мягко, короткими вздохами, и каждый раз тень становилась глубже. Он оставил только две — слабые, как свет далёких звёзд, — и поставил у изголовья чашу с травами, запах которых должен был успокаивать разум.

— Слишком ярко, Ваше Высочество? — тихо спросил он.

Чэн Юхуа едва заметно кивнула, и он сразу заслонил и задул ближайшую свечу, оставив комнату в почти ночном мраке.

— Все умерли... — прошептала она, прикрывая лицо рукой. — Все... кроме меня...

Её плечи дрогнули — не от рыданий, нет, слёз у неё не было. Было что-то хуже: пустота, тяжёлая, как земля на могиле. Она лежала неподвижно, боясь что любое движение разрушит хрупкое ощущение, что она всё ещё здесь, всё ещё в этом мире, а не в том тёмном провале, куда падала снова и снова в дороге.

Она не плакала.

Но её взгляд, пустой и неподвижный, говорил всё: она пережила смерть — но не была уверена, хочет ли продолжать жизнь.