Глава 83. Цена чужеземки

Шарида придвинулась первой. Она остановилась почти вплотную — на расстоянии ширины ладони, не более. Её взгляд задержался на лице Аруни, словно спрашивая «можно?», но при этом не произнося вопроса вслух.

Аруни не отстранилась. Её грудь поднялась чуть выше на вдохе и этого для Шариды было достаточно.

Она наклонилась и поцеловала клиентку в ключицу — легко, едва влажно. Второй поцелуй был чуть ниже и куда увереннее. Аруни ощутила тепло её губ очень отчётливо, и сама не заметила, как пальцы на подушке напряглись.

Селинэ прислонилась ближе с другой стороны. Она провела рукой по плечу Аруни, потом вниз к предплечью и ещё ниже, к запястью.

— Госпожа напряжена, — шепнула она. — Не бойтесь. Здесь никто не делает того, чего гость не хочет.

Селинэ наклонилась ближе к лицу Аруни. Её щека почти соприкоснулась со щекой клиентки, горячим дыханием обдало кожу.

— И никто не спросит, зачем ты пришла, — добавила она. — Каждый приходит со своей историей.

Аруни пыталась держать спину ровно, но тело всё равно поддавалось — как будто мышцы её больше не слушались. Она постепенно обмякала под вниманием проституток. Сердце билось так часто и громко, что казалось оно сейчас выпрыгнет из её груди. Ей не было страшно или тревожно, просто... непривычно. И от этого всё казалось ещё ярче.

Шарида подняла её подбородок двумя пальцами и наклонилась ближе. Тёплое дыхание коснулось губ, и в следующий миг она поцеловала Аруни.

Поцелуй был мягким и уверенным, словно в нём не было игры или рабочего притворства... Будто Шариде действительно нравилось целовать Аруни, а она это делала не по протоколу обязанностей своей работы.

Аруни невольно выдохнула. Её ладонь нашла край подушки и вцепилась в ткань, словно это был единственный устойчивый предмет в комнате. Шарида целовала её спокойно и размеренно в течении нескольких минут, но Аруни показалось что прошла целая вечность. Воздуха очень не хватало, так что она громко втянула его ртом как только поцелуй закончился.

И именно в этот момент внутри поднялась неловкая тяжесть. Острое ощущение, что она здесь чужая. Чувство что её тело выдаёт её неопытность быстрее любых слов. Слишком напряжённые плечи, слишком осторожные губы, слишком заметная дрожь — всё это наверняка бросалось в глаза тем, кто всю жизнь работает с телами людей, читают их дыхание, узнают реакции раньше, чем человек сам их понимает.

Шарида чуть сместилась, проведя ладонью по её щеке. Движение было таким нежным и уверенным, что из-за него стыд стал почти осязаемым. Словно сама неуверенность Аруни лежала прямо между ними и её нельзя было скрыть или убрать. Слишком медленный ответ на поцелуй. Слишком резкий вдох. Слишком многое, что она не умела, не знала или вовсе никогда не пробовала.

О боги... я не умею. Я не знаю, что делать. Почему я здесь? Что они подумают? Что я... дура? Что я ненормальная? А вдруг они подумают что не возбуждают меня или я думаю что они недостаточно красивые? Я же совсем так не думаю...

Шарида снова поцеловала Аруни, в этот раз глубже и настойчивее, несколько раз проведя языком по её нижней губе.

Грудь сжалась, дыхание стало рваным.

Они рассчитывают, что я опытная. Что я знаю, чего хочу. Что я... такая же, как остальные женщины, которые сюда приходят. Они, наверное, уверены, что я была с кем-то.

Аруни ощущала всё это слишком остро. Слишком близко.

И в этом не было отвращения. Наоборот — желание поднималось быстрой волной, такой сильной, что она с трудом держала ровную осанку. Ей хотелось этих прикосновений, этих губ, этой неостановимой мягкости тел. Хотелось больше, глубже и дальше.

Но вместе с этим желанием поднималось другое чувство — болезненно узнаваемая неловкость.

Шарида касалась её так, будто знала, что будет дальше, будто она рассчитывала наперёд все возможные исходы событий. Селинэ словно воспринимала её внешнюю уверенность как должное.

А Аруни... не знала ничего.

И чем нежнее девушки прикасались, тем сильнее её охватывал стыд и перед ними и перед самой собой.

Стыд, что не умеет. Стыд, что хочет слишком сильно. Стыд, что боится ошибиться, якобы именно она должна соответствовать их ожиданиям, а не наоборот.

Селинэ склонилась к шее Аруни и поцеловала её там, где кожа тоньше всего. Тепло её губ было сильнее, чем следовало ожидать, и по телу побежал короткий, слабый ток. Девушки двигались слаженно — не копируя друг друга, а дополняя. Одна целовала, другая касалась. А сейчас и обе целовали... Одна держала её за бедро, другая за запястье.

Что со мной происходит? Почему я отвечаю? Почему мне... так нравится? Нет. Нет, нельзя так думать. Я же пришла по делу. Госпожа ждёт от меня ответа. А я...

Шарида аккуратно положила ладонь ей на грудь поверх ткани.

— Ложитесь, госпожа, — сказала Селинэ тихо. — Так будет удобнее.

Девушки помогли ей лечь на спину. Подушки под головой мягко прогнулись, а шёлковое покрывало приятно холодило ягодицы и плечи.

— Госпожа очень красивая, — произнесла Шарида. — И очень стеснительная.

Селинэ мягко коснулась ладонью её бедра и не спеша погладила сверху вниз, как бы успокаивала.

Аруни вцепилась пальцами в покрывало, чтобы удержать себя в руках. Стыд, волнение, тепло — всё смешалось. Она сглотнула, пыталась собраться, но язык всё равно дрогнул, когда она прошептала:

— Я... хотела спросить...

Шарида подняла голову, коснулась губами её подбородка.

— Спрашивай, госпожа.

Аруни вдохнула глубже.

— Вы... слышали о суде у храма сегодня утром? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Девушки коротко переглянулись.

Шарида чуть улыбнулась, но эта улыбка была какой-то немного напряжённой.

— Разговоры о храме не любят, когда их приносят в постель, — ответила она почти ласково, но с тенью предупреждения.

Селинэ же ответила иначе. Она медленно, без какой либо спешки, перекинулась через бедро Аруни и, мягко перенося вес, устроилась на ней сверху — просто села, не делая ничего больше.

Её волосы упали вперёд, создавая вокруг их лиц небольшой полутемный кокон.

— Но если ты спрашиваешь, госпожа... значит, ты не из тех, кто пришёл сюда только ради удовольствия, — прошептала она. — И это интересно, правда?

Она провела пальцами по животу Аруни, лёгким, почти невесомым движением.

— Да, мы слышали. В этом городе всё слышат. Купец Тейман давно хотел сломать Харима. И суд — удобный нож. Иногда даже слишком удобный.

Селинэ сидела на ней спокойно, словно защищая — или предлагая правду так же близко, как своё тело.

— Расскажите мне больше. И... Можно мне ещё вина?

— Хорошо. Но слушать придётся внимательно. Такие истории редко бывают короткими, а правда в них довольно часто горькая.

Селинэ поднялась с кровати и направилась к столику с кувшином и чашами. Она наполнила одну из чаш и передала её Аруни с лёгким кивком.

— Если захочешь ещё, говори, я принесу ещё. Или может... Если госпожа захочет, я принесу кувшин с другим сортом вина. — предложила Селинэ.

— Спасибо. — пробормотала Аруни.

Шарида чуть наклонилась к уху гостьи и поправила прядь её волос. Движение было нежным, почти интимным — и одновременно требовательным, будто она подготавливает Аруни к тому, что услышит.

— Начнём с Харима. Он был не просто мастером. Он был человеком, без которого пристань жила бы на соплях и мокрых верёвках. Он чинил хомуты, знал, когда кожа рвётся от соли, когда корабль выдержит шторм, а когда — нет. Таких людей не называют богатыми, но их называют нужными, и от этого его многие ценили больше, чем тех, кто просто ходит в золоте.

Шарида опустила руки на живот Аруни, погладив её ладонями.

— А вот Тейман, — вмешалась она, — был совсем иного рода. Молод, ухожен, голова полна красивых слов. Для таких как он пристань — это поле возможностей. Кто контролирует лодочников, тот ставит цену на соль и рыбу. Но дому Теймана не хватало уважения от старых людей — таких, как Харим. И он решил: уважение можно купить. Или отнять.

Аруни немного приподнялась и сделала глоток вина.

— Так вот. Он предложил. Работа «под крышей» — звучало как честь: «работай только на наш дом, получай двойную плату». Но ты можешь представить, что за «двойной платой» стоит совсем не свобода. Это долговая цепочка: ты теперь привязан, твоя работа — чужая, твоя семья — без защиты, потому что всё, что у тебя есть, — теперь принадлежит ему. В Арцкун один подписанный долг — и ты перестаёшь быть человеком, ты становишься обязанным.

— Харим отказался публично, — вставила Шарида. — Сказал: «Я не хочу быть ничьим псом». Сказал это так, что слышали все: лодочники, торговцы, парни у причала, в общем, все. Для гордых людей это было слово, которое не отдать назад, а для Теймана, соответственно — это был ужасный удар по самолюбию. Это было правильно и одновременно глупо. В городе, где слова имеют такую ценность, он ударил по самолюбию человека, который привык считать себя выше всех остальных.

Селинэ поставила чашу Аруни в сторону и чуть приблизилась, так что её колено устроилось между бёдер клиентки, но соприкосновения не было.

Шарида в то же время развязала последние завязки одежды Аруни, которые сохраняли одежду на ней. Когда слой ткани наконец соскользнул с плеч, Шарида осторожно сложила одежду и положила на край стола. Грудь Аруни в лёгкой тени, волосы распущены и она вновь дотянулась до чаши с вином и сделала ещё один глоток.

Шарида легонько провела ладонями вдоль её рёбер и отступила на полшага. Селинэ продолжила:

— Госпожа уже слышала, что Тейман унижал Харима. Но то, что говорили на рынке, — лишь поверхность. Всё началось гораздо раньше, и куда тёмнее, чем обычная ссора богатого и бедного, которую разбирали в суде. Здесь важна не кража серебра, а гордыня, которой дали пощёчину. В тот день, когда Харим отказался работать на Теймана, все услышали не только слова, но и смех. Смех — всегда страшнее, чем обвинение. Обвинению можно как-то возразить, а вот смеху — нет. Он делает тебя маленьким, слабым и смешным, будто ты ребёнок который не умеет ходить. И смеялись далеко не над Харимом за его «глупость» в не желании работать на господина. Люди смеялись над Тейманом за его напыщенность и самоуверенность. А такие раны мужчины вроде Теймана копят годами, пока не находят удобный момент вернуть всё с торицей.

Она слегка сжала руку Аруни, её голос стал ниже:

— Но унижение на пристани было только верхушкой. Настоящее... началось вечером. Когда люди разошлись, а город стих. Тейман позвал Харима в дом. Без свидетелей, без угроз, словно вообще без каких-либо обязательств. И сказал: «Ты полезен мне. Я могу устроить твою семью, помочь им жить богатую жизнь. А то, что делают ночью, можно оставить между мужчинами».

Селинэ продолжила без тени сомнений:

— Он не говорил о сексе прямо — не осмелился бы. Всё было завернуто в намёки, в политические слова. Якобы союз, якобы особое доверие. Но смысл был одинаковый для всех, кто знает этот город: он думал купить его тело так же, как покупает услугу или заключает договор. И считал, что бедняк обязан соглашаться. Но Харим не был похож на работника дома удовольствий, не был похож на меня или ещё кого из этой сферы.

Аруни почувствовала, как плечи у неё невольно напряглись.

Шарида тихо кивнула:

— Харим отказался. Просто сказал: «Мне нечего давать тебе, кроме труда. Всё остальное — не продается». И этим отказом он сделал то, чего не сделал бы и меч: он лишил Теймана ощущения власти. Сделал его человеком, которому отказали дважды. Это сильно повлияло на Теймана, ему очень не понравился отказ.

Она сделала паузу.

— А мужчины, которых отвергли, особенно если они сильнее, богаче и влиятельнее... становятся очень опасными. Тейман понял: если не ударить первым, над ним будут смеяться всю жизнь.

Селинэ продолжила.

— Тогда и началось то, что мы называем «медленной казнью». Слухи, которые никто не проверяет, а просто сразу верят. А может и не верят, но боятся угроз. Жалобы, которые люди сами спешили подписать. Долги, о которых Харим впервые слышал, только когда приходили люди с палками. Его наниматели вдруг увольняли его без причины. Купцы, с которыми он работал, похожим тоном говорили: «Извини. Не можем рисковать». Как ты понимаешь, госпожа, многие годы уважения обернулись для Харима только предательством со стороны людей, для которых он трудился всю жизнь. Мало кто вставал на его защиту... Был один мужчина, так на следующий день его нашли в море. Утонул... Странно это было, мне не верится что он мог вот так просто утонуть. Это точно было делом рук Теймана.

Шарида вздохнула:

— Так ломают людей в Арцкун. Здесь редко убивают ножом, если действительно хотят навредить. Здесь крадут возможности, убивают тишиной. Сначала у тебя отбирают работу, потом имя, а затем и дом. И когда дом Харима сгорел, вместе с ним погиб его младший ребёнок. Долго отец плакал над обугленным телом дочери, многие помнят тот день. Тогда кто-то сказал что это кара Судии и многие это подхватили. Но кара за что? Так и не было понятно...

Селинэ тихо выдохнула:

— Он стоял среди пепла и просил о помощи. И никто... никто даже не вышел. Люди боятся защищать тех, кто стал мишенью сильного. А если у тебя больная жена и двое живых детей — ты просишь и умоляешь. Ты принимаешь любую руку, которая тянется.

Шарида посмотрела на Аруни так прямо, что той показалось будто она пытается разглядеть её душу сквозь глаза:

— И единственной рукой был Тейман. Он сказал: «Пойдёшь ко мне. Не как раб, а как свой человек, давний знакомый. Отработаешь, выплатишь долги и встанешь на ноги. Так лучше для всех». А Харим... Харим понимал, что это значит. «Домашний человек» — слово красивое. Но означающее, что у тебя нет ни свободы, ни голоса, ни гордости. Ты принадлежишь дому и будешь делать всё что скажет хозяин.

— В конце концов, — сказала Селинэ, — у Харима не осталось вариантов. Жена больна, дети малы. Кто взял бы на себя семью с долгами, так ещё и с отголоском кары Судии? По сути ты всецело зависим, у тебя нет права на жалобу, и каждый твой шаг под контролем. И если ты хоть раз нарушишь условия — твоя семья поплатится...

— Тейман добился того, чего хотел: Харим стал послушным. Это было холодной местью. И в этом городе люди запоминают такие вещи: кто рубит, кто поджигает, кто в целом может навредить. Потому что завтра такой же сценарий может повториться с кем-то ещё. ­— вздохнула Шарида.

— А люди? Разве они бы оставили Харима умирать, если бы Тейман не дал ему крышу? — прошептала Аруни.

— Многие говорили, но кто будет рисковать всем ради одного мастера? В Арцкун нет единой правды. Есть места, где правда покупается, и места, где правды нет вовсе. Если у тебя есть товар, деньги и ты платишь — тебя услышат. Если ты беден — спроси, кто станет слушать. Иногда молчание — это страх. Иногда — расчёт. И иногда люди считают, что просто невыгодно вмешиваться: чужой дом или чужая семья — это риск.

— Да, — подтвердила Селинэ. — И это был самый простой способ разрушить человека — убрать его опору. Семья, работа, имя. Осталось только надеяться, что кто-то запомнит и придёт на помощь. Но память в Арцкун коротка, если за неё не платят. А историю далее ты, госпожа, и сама знаешь... Тейман увидел как кто-то взял серебряное блюдо и сразу же свалил вину на Харима.

Они все замолчали на несколько минут.

— Я принесу другое вино. — наконец произнесла Селинэ.

Аруни сглотнула, пытаясь полностью осмыслить всё что ей рассказали. Оказывается Марьям была права... В борделях действительно можно собрать множество информации.

Селинэ вернулась, налила вина в чашу и подала Аруни.

— Прошу прощения, госпожа. Наши слова, наверное, создали совсем не ту атмосферу что была нужна. Но я готова искупить свою вину перед вами... — протянула она, её руки снова потянулись к телу Аруни.

Но именно в этот момент, когда руки девушек мягко скользили по её животу и груди, когда всё в ней тянулось вверх, к их губам, к их телам — она поняла, что больше молчать нельзя.

Её голос прозвучал тихо — почти так, будто она говорит не им, а себе:

— Я здесь не за удовольствиями.

Селинэ замерла. Её ладонь осталась на бедре Аруни — не отодвинулась, но и не продолжила.

Шарида медленно подняла взгляд:

— Тогда зачем же?

— Я в этом квартале по делу, — ответила Аруни. — Опасному. Если кто-то не тот узнает... меня не будет завтра утром.

Тишина стала плотнее.

Шарида первой накрыла её пальцы своей ладонью.

— Говори шёпотом, — сказала она. — Здесь стены тонкие. Но мы никому не расскажем.

Селинэ склонилась ближе, так что её грудь коснулась груди Аруни.

— Мы никому не скажем. У нас тоже есть тайны, которые мы делим только между собой.

Аруни кивнула. Горло стало сухим. Она на миг прикрыла глаза чтобы собрать силу воли и оторвать себя от ласковых рук двух женщин.

Аруни знала, что каждое слово может стать ошибкой. Один неверный вопрос — и её запомнят. Одно лишнее движение — и кто-то поймёт, что она не та, за кого себя выдаёт. Проститутки болтают, клиенты слушают, хозяева борделей всегда продают слухи тем, кто заплатит. Если Сефар узнает, что она расспрашивала о нём или о Хариме, он даже не станет искать доказательства — просто прикажет вытащить её из комнаты и поставить на колени перед огнём. Аруни чувствовала, как всё внутри сжимается. Она чужая. Она в городе, где женщины не имеют права голоса. Она задаёт вопросы, которые задавать нельзя. И если её узнают — никто не придёт спасать.

Но она должна была рискнуть. Должна была узнать что-то.

— Я ищу информацию про религию Пяти Огней Судии. И всех причастных к тому... что делает Сефар. Я чувствую от него опасность.

— Сефар? — тихо переспросила Шарида.

У неё изменилось лицо. Больше не игривость, не тепло. Настороженность и страх.

Селинэ отстранилась на небольшое расстояние.

— Тогда ты должна знать главное, госпожа, — сказала она. — Здесь бордели называют «домами очищения огня». Храмы считают их... удобным местом. Для мужчин, для жрецов, в общем для "людей огня". Они приходят сюда как в место, где им абсолютно всё позволено.

Селинэ опёрлась обеими руками о бедра Аруни.

— Они приходят сюда так, будто мы — имущество. Как лампы, как чаши которые они носят с собой. Они не платят. Они распоряжаются. Они говорят, куда нам смотреть и что говорить.

Шарида добавила сухо, якобы проглатывая старую боль:

— И всё это называют «службой богам». Да, кто-то может сказать что у проституток мало чести, но мы здесь не по своей воле. У каждой из нас было что-то отнято и мы здесь чтоб выжить и попросту не умереть с голода. Нам нужно хоть как-то зарабатывать деньги. А если богослужители приходят, унижают и порой бьют нас и уходят, ни оставив ни гроша... — она не договорила, но смысл и так был ясен.

Аруни чувствовала, как в груди поднимается глухая злость. Она сжала ладонь Шариды, как бы обещая, что запомнит каждое слово.

Селинэ наклонилась к самому уху:

— В нашем доме... в «Доме Мягкого Дыма»... Сефар был. Не раз.

Аруни вздрогнула.

— Когда?

— Две недели назад, — сказала Шарида. — И снова два дня назад. Он приходил не ради женщин и удовольствий. Он приходил... спрашивать.

— О чём? — Аруни села чуть выше, опираясь на локти. Теперь её лицо оказалось на уровне груди Селинэ.

Селинэ выдохнула, коснувшись губами её виска.

— О чужеземках, о тех, кто не из Арцкун. Особенно о тех, кто живёт в доме купцов. Он спрашивал о госпоже Марьям Таврешели и о тех, кто бывает рядом с ней.

Мир стало трудно удерживать в руках. Всё, что Аруни чувствовала секунду назад — пряное вино, жар кожи двух женщин, их мягкие голоса — всё сместилось. Осталась только тревога.

— Он описывал её? — спросила она.

Шарида кивнула.

— Да. И ещё говорил... что рядом с ней ходит девушка служанка, худая и всё время с прямой спиной. Ещё описывал внешность, но я мало запомнила... Он точно не называл её имени, это я хорошо помню. В основном говорил только про Марьям Таврешели. Судя по имени, она из Кавири.

Аруни будто перестала дышать.

Служанка. Худая. Прямая спина.

Они не знали, что говорят о ней. Но этого и не требовалось.

Аруни опустила взгляд на свои ладони, пальцы слегка дрожали. Не так, чтобы заметили другие — но она знала. Она всегда знала своё собственное дрожание от страха, то самое, которое когда-то начиналось ещё на рынке рабов, когда её саму выбирали как товар.

Страх был таким сильным, что ей скручивало живот.

Сефар не случайно искал её. Не потому что видел в саду. Он искал заранее, он спрашивал о Марьям, о доме купцов, и о служанке.

Значит, он знал. Или догадывался.

Аруни посмотрела на женщин рядом. Они ничего не понимали. Для них это был просто слух, ещё один кусок информации, который можно продать, передать или обернуть в историю. Они думали, что пугают её жрецом.

И теперь он ищет.

Она сглотнула, заставив себя дышать ровнее. Нельзя показывать слабость. Нельзя показывать страх.

Но внутри всё стыло.

Если жрец знает... если он понял...если он следил...

Тогда она была не просто в опасности. В опасности была Марьям, дом, задание. Всё было в опасности!

И самым страшным было то, что она не знала что можно ожидать от Сефара. У неё не было ни малейшего понятия что у него в голове и зачем ему эта информация!

Аруни закрыла глаза на миг — только для того, чтобы не дать панике прорваться наружу. Потом снова открыла.

Аруни опустила взгляд на их руки. Эти женщины были чужими, но... сейчас они были единственными, кто говорил с ней не как с тенью Марьям, не как с рабыней, а как с человеком.

Она потянулась к своей одежде, но Шарида мягко коснулась её запястья.

— Подожди, — сказала она. — Мы не хотим, чтобы эта ночь осталась горькой. У нас слишком мало ночей, когда можно говорить честно.

Аруни выдохнула — медленно, почти выравнивая дыхание. Плечи перестали быть каменными.

Она открыла кошель.

Селинэ сразу отрицательно покачала головой:

— Мы не брали бы с тебя вдвое, госпожа... Ты и так не получила услуг...

Но Аруни уже положила две золотые монеты — одну в ладонь Селинэ, другую в ладонь Шариды.

— Никому не рассказывайте про то что рассказали мне. Сефар опасен для многих, постарайтесь избегать его насколько это возможно. Спасибо что рассказали так много.

Потом достала две серебряные и положила сверху.

— Эти — дому. Отдадите их хозяйке как прибыль за обслуживание посетителя. Золото ваше, спрячьте там, где никто не сможет найти и забрать.

Шарида позволила себе медленный жест — наклонилась и коснулась губами губ Аруни. Поцелуй был коротким и мягким. В нём не было игры — только тёплая, молчаливая благодарность.

— Мы не расскажем никому. Ни о вопросах, ни о словах. В этом доме мало кто может себе позволить молчание... но мы — можем. — прошептала Шарида отсранившись.

Селинэ кивнула.

Лампа рядом трепетнула, её свет пробежал по трём телам — по голой коже Аруни, по бёдрам Селинэ, по длинным рукам Шариды.

Аруни медленно поднялась, как будто с усилием возвращаясь в своё тело и оделась. На мгновение её взгляд задержался на девушках.

Они сидели рядом, молча, с золотом в руках.

— Спасибо вам. Берегите себя.

— Вы тоже, госпожа, приходите к нам ещё. Мы будем ждать вас.

Когда Аруни вышла из комнаты, за спиной мягко закрылась занавеска из розового шелка.