Глава 11. Неожиданный поворот событий

Лейла заплакала, когда за окном ещё только серело. Небо над крышами было молочно-сизым, первые птицы пробовали голоса, а трёхмесячная дочь Алии и Джихана вдруг решила, что спать дальше — непозволительная роскошь.

Сначала это был жалобный всхлип. Потом — короткое «а-а-а», словно девочка проверяла, работает ли голос. А потом Лейла разошлась по-настоящему: громко, требовательно, с обиженным подвыванием, будто её бросили одну в целом мире.

Алия дёрнулась во сне. Веки дрогнули, дыхание сбилось — но тело не слушалось, потому что поперёк него лежала тяжёлая, тёплая рука. Чужая. Но такая знакомая, что Алия на долю секунды испугалась, не забыла ли она чего-то важного.

Она открыла глаза.

Серый утренний свет рисовал на потолке размытые полосы. Её щека упиралась во что-то твёрдое и тёплое — мужское плечо. Её пальцы сами собой вцепились в край чужой футболки. А ноги… ноги переплелись с длинными, сильными ногами, как будто всю ночь они играли в запутанные узлы.

Джихан.

Алия замерла, вспоминая, как оказалась здесь. Вчера… вчера Лейла капризничала до полуночи. Алия вымоталась, Джихан пришёл с работы поздно, они поругались из-за какой-то ерунды, потом помирились на кухне за чашкой чая. Потом Лейла наконец уснула в своей кроватке, а они с Джиханом упали на большую постель, даже не раздеваясь. И… и всё.

Она не помнила, когда они начали обниматься во сне. Раньше она спала на своей половине, отвернувшись к стене. Джихан — на своей, раскинувшись звездой. Но сегодняшнее утро подарило им иное.

Лейла всхлипнула в третий раз — уже требовательнее.

Алия попыталась сесть, но рука Джихана неожиданно сильнее прижала её к себе.

— Не вставай, — пробормотал он сонно, не открывая глаз. Голос низкий, хриплый, с ноткой нежности, которой он никогда не позволял себе днём. — Я сам.

И прежде чем Алия успела возразить, Джихан выпустил её из объятий, сел на кровати, свесив ноги на пол, и потянулся к детской кроватке, стоявшей рядом.

Лейла, увидев отца, на мгновение замолчала — видимо, оценивая, стоит ли продолжать. Джихан осторожно взял дочь на руки, прижал к груди и начал тихонько покачивать. Он делал это неумело — большие пальцы, привыкшие к инструментам и бумагам, казались слишком грубыми для такого хрупкого свёртка. Но Лейла не возражала. Она шумно вздохнула, икнула и притихла, уткнувшись носом в отцовскую футболку.

Алия смотрела на них со спины. На широкие плечи Джихана, на его взлохмаченные волосы, на крошечную ладошку Лейлы, которая схватила его за палец. И вдруг поняла, что всё это время улыбалась.

— Ты чего? — спросил Джихан, обернувшись. Он поймал её взгляд — тёплый, сонный, совсем не такой, как обычно.

— Ничего, — ответила Алия. — Просто мы… мы спали в обнимку.

Джихан на секунду замер. Потом уголок его губ дрогнул.

— И что? — сказал он как можно равнодушнее. Но уши его покраснели, и Алия это заметила.

— Ничего, — повторила она, но голос выдал её. — Просто… приятно.

Лейла, почувствовав, что внимание переключилось с неё, снова открыла рот. Джихан быстро погладил её по спинке:

— Тихо, маленькая. Мы здесь. Оба.

Алия наконец поднялась, подошла к ним, прижалась щекой к его плечу и поцеловала Лейлу в макушку. Дочь пахла молоком и утренним сном.

— Давай не будем рассказывать никому, что мы обнимаемся по ночам, — прошептал Джихан ей в волосы. — Испортим репутацию.

Алия рассмеялась — тихо, чтобы не разбудить город за окном.

— Слишком поздно, — ответила она. — Лейла уже всё видела.

Джихан вздохнул, но в этом вздохе не было ни капли досады. Только уют. Только тепло. Только утро, которое началось с плача, а продолжилось тишиной и двумя парами рук, держащими одного маленького человека.

Спустя 15 минут Лейла заплакала снова. Не громко — так, поскуливая, будто ей снился нехороший сон. Алия открыла глаза — за окном все еще разгорался бледный рассвет. Рядом, ещё в полудрёме, заворочался Джихан.

— Я возьму, — пробормотал он хрипло, и раньше, чем Алия успела пошевелиться, притянул колыбель к краю кровати, сунул руку внутрь и нащупал тёплый бок Лейлы. Девочка затихла, получив отцовский палец в кулачок.

— Она не голодна, — прошептала Алия, приподнимаясь на локте. — Просто капризничает.

— Все женщины в этом доме капризничают, — пробормотал Джихан сонно. — Я привык.

Алия хотела огрызнуться, но передумала. Вместо этого опустила голову обратно на подушку и закрыла глаза. Тишина стояла такая густая, что можно было резать ножом. Где-то внизу уже гремели кастрюлями — служанки накрывали завтрак. Скоро придёт Садакат, сядет во главе стола, подожмёт губы и начнёт свой утренний допрос: «Как спалось? Хорошо ли кушает девочка? Не пора ли подумать о сыне?»

Алия открыла глаза.

— Джихан.

— М-м?

— Ты слышишь? Внизу уже готовят.

— Слышу.

— Нам надо вставать. Скоро твоя мать придёт завтракать.

Джихан не ответил. Он лежал на спине, прикрыв глаза, одной рукой всё ещё держа Лейлу за пальчик. Алия повернулась к нему, вгляделась в его лицо — небритое, с тенями под глазами, но спокойное. Таким она видела его только здесь, в этой комнате. Без маски.

— Джихан, — повторила она. — Ты меня слышишь?

— Слышу, — сказал он, не открывая глаз. — И не встану.

— Что?

— Я сказал: я не встану. — Он приоткрыл один глаз, посмотрел на неё. — Пусть завтракают без меня.

Алия села на кровати, поправила сбившуюся рубашку. Лейла заворочалась, выпустила его палец и снова уснула, надув губы.

— Ты с ума сошёл? Твоя мать…

— Моя мать, — перебил Джихан, тоже садясь, — переживёт один завтрак без меня. Она пережила смерть мужа, смерть старшего сына, две войны и голод. Один пропущенный завтрак её не убьёт.

— А меня — убьёт, — холодно сказала Алия. — Она решит, что это я тебя держу в постели. Что я отравляю твою волю. Что я…

— Что ты — моя жена и мать моего ребёнка? — закончил за неё Джихан. — Так и есть, Алия. И я устал притворяться.

Она замерла.

— Ты сам предложил игру, — напомнил он тихо. — За пределами этой спальни мы — враги. Холод. Ненависть. Но здесь, ты сказала, мы можем быть людьми. Так вот: я человек, который не хочет вставать с кровати. Которому надоело каждое утро надевать доспехи. Которому надоело смотреть на тебя волком при посторонних, а потом запираться здесь и оттаивать.

Алия молчала. Она знала, что он прав. Знать — одно, сделать — другое.

— Если мы не выйдем, — сказала она медленно, — она войдёт сама. У неё есть ключи.

— Нет, — Джихан усмехнулся. — Я поменял замки вчера. После разговора про внука.

Алия удивлённо подняла бровь.

— Когда успел?

— Пока ты кормила Лейлу. Велел слуге сменить все замки на нашей половине. Теперь только у нас с тобой ключи. И у Лейлы, когда вырастет.

Он говорил это будто невзначай, но Алия услышала главное: он отгородил их от Садакат. Каменной стеной, железной дверью. Их маленькую крепость.

— И что мы будем делать? — спросила она. — Лежать здесь весь день?

— А почему нет? — Джихан откинулся на подушки, заложил руки за голову. — Лейла сыта. Мы выспались не очень, но можем доспать. На улице холодно. А здесь тепло.

— И что скажут люди?

— Люди пусть говорят что хотят, — пожал он плечами. — Мы — хозяева этого дома. Мы имеем право на один день. Один день, когда мы не воюем, не притворяемся, не строим из себя ледяных статуй.

Алия посмотрела на него долгим взглядом. На его расслабленные плечи, на тень улыбки в уголке губ, на Лейлу, которая спала в колыбели рядом. На за окном вставало солнце, но в комнате было сумрачно и уютно.

— Ты опасный человек, Джихан, — сказала она наконец.

— Почему?

— Потому что уговариваешь меня остаться в постели. А я — человек действия.

— Сегодня ты — человек отдыха, — поправил он. — Иди сюда.

Он протянул руку. Алия секунду колебалась — и рухнула обратно на подушки, прямо ему на плечо. Он обнял её — без прежней неловкости, без той утренней растерянности. Спокойно, привычно, будто так было всегда.

— А если она начнёт стучать? — спросила Алия, уткнувшись носом ему в шею.

— Не услышим, — сказал Джихан. — Мы спим.

— А если служанка придёт звать?

— Скажет, что мы умерли. А мы воскреснем к обеду.

Алия рассмеялась — тихо, чтобы не разбудить Лейлу. Смех вышел непривычным, почти детским. Джихан прижал её крепче.

— Один день, — повторил он шёпотом. — Один день мы не будем врагами. И даже не будем родителями. Будем просто двумя людьми, которые не хотят вставать с кровати.

— Ты романтик, — сказала Алия.

— Я реалист, — ответил он. — Реалист, который понял, что война никуда не денется. А вот такой момент — может не повториться.

За дверью, далеко внизу, хлопнула входная дверь. Послышались голоса — Садакат кого-то отчитывала. Но здесь, в спальне, было тихо. Тепло. И никому до них не было дела.

Лейла заворочалась в колыбели, но не заплакала — только вздохнула во сне и сжала кулачок. Алия закрыла глаза и почувствовала, как медленно тает где-то внутри последний лёд.

— Джихан?

— М-м?

— А если она придёт с топором?

— У нас есть ножи под подушкой, — сонно ответил он. — Но сначала дай мне поспать полчаса.

Алия улыбнулась в его плечо и тоже закрыла глаза.

Завтрак подождал. И мир подождал. Сегодня они не вставали.

Даже когда солнце поднялось высоко и в дверь постучали — сначала вежливо, потом настойчиво, потом с явным раздражением. Джихан приоткрыл один глаз, глянул на дверь, перевёл взгляд на спящую Алию и прижавшуюся к её боку Лейлу (Алия ее переложила). И не пошевелился.

Стук стих.

Алия, не открывая глаз, прошептала:

— Ты герой.

— Я знаю, — ответил Джихан.

Они пролежали так до полудня. И это был лучший завтрак в их жизни — которого не было.

*на следующие утро*

За завтраком Садакат, как всегда, сидела во главе стола. Джихан и Алия вошли вместе — не как враги, а рука об руку.

— Ты опоздал, — сухо сказала мать.

— Мама, — Джихан не сел. — Я должен кое-что сказать.

Садакат подняла бровь.

— Я люблю Албю, — произнёс он. — Не как мать моей дочери. Не как союзницу. Как женщину, без которой мне не жить.

Тишина стала вязкой.

— Ты сошёл с ума, — выдохнула Садакат.

— Возможно. Но я не могу больше притворяться. Мы с Альей — муж и жена. Настоящие. И я хочу, чтобы вы это приняли.

Он взял Алью за руку и посмотрел матери прямо в глаза. Садакат медленно поднялась, опираясь на стол.

— Ты позоришь память Борана.

— Боран мёртв, — тихо сказал Джихан. — А я жив. И хочу быть счастливым.

Он поклонился, развернулся и вывел Алью из-за стола. Садакат осталась сидеть среди остывших тарелок, сжимая  четки в руках, что те пж захрустели.

Алья и Джихан вышли из столовой, не оглядываясь. Спины чувствовали прожигающий взгляд Садакат, но ни Алья, ни Джихан не обернулись. Лестница, коридор — и вот дверь спальни закрылась за ними, отсекая весь мир.

Джихан прислонился к двери, выдохнул. Алья села на край кровати, глядя в пол.

— Она никогда не примет этого, — тихо сказала она.

— Пусть, — ответил Джихан. Он подошёл, опустился перед ней на колени и взял её руки в свои. — Но я хочу, чтобы ты знала. Я не буду принуждать тебя к детям. Никогда.

Алья подняла глаза.

— Ни третьему, ни четвёртому, — продолжал он. — Только когда ты сама захочешь. Если захочешь. И даже если мать будет каждый день твердить, что нужен ещё один наследник — я не позволю ей давить на тебя.

— А если она потребует? — прошептала Алья.

— Пусть требует. Моё слово твёрже. Ты — не машина для рождения сыновей. Ты — моя жена. И я люблю тебя не за то, сколько детей ты мне родишь.

Он поцеловал её пальцы, и Алия наконец слабо улыбнулась.

— Ты сдержишь слово?

— Всегда, — ответил Джихан. — Иди сюда.—Точно? Не как в первую брачную ночь или в тот день когда ты сказал что ребенок нужен?—Точно— ответил Джихан.

Он поднялся, обнял её, и они замерли в тишине — слушая, как в колыбели  возится Лейла, и зная, что теперь у них есть главное: право решать самим.

В спальне было тихо. Алья кормила Лейлу, укачивая её на руках, когда дверь скрипнула и в комнату заглянул Денис — пятилетний сын Алии от Бурана. Мальчик держал в руках деревянную лошадку, подарок отца, которую никому не давал трогать.

— Мама, можно? — спросил он шёпотом, хотя обычно не спрашивал.

— Можно, мой хороший, — улыбнулась Алья. — Только тихо, Лейла сейчас поест и будет играть.

Денис подошёл на цыпочках, сел на ковёр рядом и положил лошадку рядом с собой. Он смотрел на крошечную сестру — её тёмные волосики, надутые губы, кулачки, сжимающие край материнской рубашки, — и в его глазах светилась такая нежность, что у Альи защемило сердце.

— Она маленькая, — прошептал Денис. — Как котёнок.

— Да, — согласилась Алья. — Но скоро вырастет и будет бегать за тобой.

— Я буду с ней играть, — серьёзно сказал мальчик. — Я буду учить её катать лошадку. Я уже умею.

Он показал, как лошадка скачет по ковру. Лейла, наевшись, открыла глаза, увидела брата и вдруг заулыбалась — беззубым ртом, счастливо.

— Она улыбнулась мне! — Денис подполз ближе. — Мама, она меня узнала!

— Конечно, узнала. Ты каждый день приходишь с ней играть.

Денис осторожно протянул руку и погладил Лейлу по щеке — так нежно, будто боялся сломать. Лейла ухватила его за палец и не отпускала.

— Она сильная, — восхитился Денис.

— Как её брат, — улыбнулась Алья.

Она переложила Лейлу на ковёр, подложив мягкое одеяло. Девочка сразу же повернулась на бок и уставилась на лошадку. Денис подвинул игрушку поближе.

— Смотри, Лейла. Это лошадка. Она умеет скакать: цок-цок-цок.

Он изображал копытца пальцами, и девочка внимательно следила за его движениями. Потом вдруг засмеялась — звонко, заливисто.

— Мама, она смеётся! — Денис сам чуть не заплакал от счастья. — Я сделал так, что она засмеялась!

— Ты самый лучший брат на свете, — сказала Алья, привлекая его к себе. — Я так рада, что вы есть друг у друга.

Денис прижался к матери, но не надолго — ему не терпелось снова играть с сестрой. Он взял лошадку, показал Лейле, как та скачет, потом подул на неё, потом сделал «и-го-го».

Лейла лежала на спине, дрыгала ножками и пыталась дотянуться до игрушки. У неё не получалось, но она не плакала — только хмурилась смешно и сопела.

— Я помогу, — сказал Денис и осторожно вложил лошадку в её ладошку. Лейла тут же сунула игрушку в рот.

— Не ешь лошадку! — засмеялся Денис. — Она деревянная. Она не вкусная.

Алья смотрела на них и думала о том, как странно складывается жизнь. Её первый муж, Буран, погиб, оставив ей пятилетнего сына. Её второй муж, Джихан, брат Бурана, стал отцом её дочери. И вот эти двое — маленький Денис и крошечная Лейла — лежат на ковре и смеются, не зная о взрослой вражде, о старых обидах, о том, что когда-то их родители смотрели друг на друга с ненавистью.

— Мама, — вдруг спросил Денис. — А папа Боран сейчас на небе?

Алья на секунду замерла.

— Да, мой хороший. Он на небе.

— А он видит, как я играю с Лейлой?

— Видит, — прошептала Алья. — И радуется.

Денис кивнул, довольный, и снова повернулся к сестре.

— Лейла, давай учить стишок про лошадку. Повторяй за мной: «Цок-цок-цок, я лошадка, серый бок!»

Лейла пукнула в ответ. Денис захихикал. Алья рассмеялась вместе с ними.

В дверь заглянул Джихан. Увидел картину: жена, сын от брата и их общая дочь — все на ковре, все смеются. Улыбнулся, не входя, чтобы не спугнуть счастье.

Потом тихо прикрыл дверь и пошёл распорядиться, чтобы к ужину подали сладкий пирог. Такой день нужно было отметить.

А в спальне Денис всё ещё читал лошадиные стихи, а Лейла слушала его открыв рот и даже, кажется, пыталась повторить: «Пок-пок».

— Мама, она сказала «пок»! — закричал Денис. — Она разговаривает!

— Скоро заговорит, — улыбнулась Алья. — У неё хороший учитель.

Денис гордо выпрямился и взял сестру за руку.

— Я научу тебя всему, Лейла. Всему-всему. Обещаю.

Лейла сжала его палец и улыбнулась.

Алия закрыла глаза и прошептала: «Спасибо». Небу. Борану. Джихану. Этой комнате. Этому мигу.

Когда она открыла глаза, Денис уже строил из подушек крепость, а Лейла лежала внутри и радостно гукала.

— Мы строим дом для лошадки, — объяснил Денис. — Потому что лошадка устала скакать.

— Отличный дом, — серьёзно сказала Алья.

Она сидела рядом и смотрела, как двое её детей — один от прошлого, другой от настоящего — учатся быть семьёй. И знала: это получится. У них много времени. И много любви.