39 глава

Виолетту  определили в тюрьму которая находиться в трех часах езды от Питера.Как объяснил мне отец, это несамая плохая из тюрем. Кудалучше Питерского Маунтджоя, гдепроцветают беспредел и тяжелыенаркотики. Эта тюрьма располагалась в трех часахезды от Питера.

А после перевода в тюрьму мыпотеряли с ним связь. Отцу удалосьвыяснить, что Виолетта  в тюремном лазарете. По непроверенной информации - с ожогами. И пока онатам, проведать ее никак нельзя.Плакать к тому моменту я уже немогла. Меня обуревали злость ичувство ужасной несправедливости.Я снова обратилась к Инстаграмуи выложила фото Софы, котороесделали в больнице и на которомее с трудом можно было узнать: нелицо, а кровавое месиво. Под фото янаписала большой гневный пост, ичтобы его могло прочитать как можно больше людей, я пожертвовала своейприватностью и открыла аккаунт.

«В тюрьме должны сидеть убийцы,воры, насильники, но не те, кем движет желание защищать, не те, кто жаждет справедливости, и не те, кто проводит дни и ночи у постелей своих любимых, завернутых в гипс.Да, Кудрявцев получил свое иближайшие десять лет будет смотреть на мир сквозь решетку, а не сквозь объективно поднимите руку те, кто не возражал бы, если бы вместе со свободой это чудовище потеряло еще и пару зубов. Поднимите рукуте, кто хотел бы быть отомщенным.Поднимите руку те девушки, ктохотел бы такую же девушку,парня как Виолетта.Поднимите руку те, ктопоступил бы на месте Виолетты также. Я уверена, что поднятых рук будет целый лес.Хочу повторить, Кудрявцев изнасиловал и нанес Софие  серьезные травмы,среди которых - сломанные кости. Ейпотребовалось несколько месяцев,чтобы полностью восстановиться.Свободу Виолетте Малышенко! Приговор несправедлив! Четырнадцатогофевраля, в День всех влюбленных,приходите к зданию городского судаПитера, чтобы высказать протест!»

Хэштеги #СвободуВиолетте #МнеБыВторуюПоловинкуКакОна и#ХочуБытьОтомщенной началиразлетаться по соц сетям. К концутретьего дня после публикациимое сообщение перепостили сотнилюдей. А потом материал об этом деле появился на Ютьюб-канале «Охотники за правдой», после чего о нем узналитысячи. «Возвращаем тебе долг, Маша.Прости за все, что было. Надеюсь,Виолетту освободят. Ник, Джо иДжейсон», - прилетело в мою почту.

Дело Виолетты, о котором досуда слышали немногие, послеобвинительного приговора и моихпубликаций внезапно вылетела напервые полосы ирландских газет:«Сургутка мстит за Питерку.Питерский суд сажает ее в тюрьму».«Что бы вы сказали, будь это вашадочь, господин судья?» «Два года зарасправу над насильником» и такдалее…

- Есть все шансы, что апелляционныйсуд вынесет другой приговор, - сказал отец, выкладывая передо мной стопку утренних газет. - Так что продолжай в том же духе. Общественный резонанс нам на руку. И не забивай на университет, о'кей?

- Я не забиваю, - соврала я, сунув лицо в тарелку с хлопьями.

- Почему же ты здесь, а не на лекциях? - заметил отец. - Маш, я возвращаюсь домой сегодня, а ты возвращайся кучебе. И никаких правонарушенийна демонстрации, о'кей? Мирно, тихо, спокойно. С полицейскими не драться, плакаты в голову им не бросать, чучело судьи не сжигать…

Я рассмеялась в голос, хотя настроение было на нуле. Это мой отец - заставитулыбаться даже прокисшее молоко.

- От нее никаких вестей?

- Я дозвонился  сегодня.Виолетта в порядке. Обожгла запястья вовремя задержания, но в целом…

- И ты не сказал мне это вместо«доброго утра»?! Господи! Когда ееможно проведать?

- Еще не согласовали.

- А с Виолеттой ты говорил? Что, если они врут, и она совсем не в порядке?!

- С Виолеттой не говорил, но я верюСлаве.

- Кто это?

- Начальник тюрьмы.

* * *

Все держались молодцом. Кроме меня.Я расклеилась так, что попросиламаму на время переехать ко мне вПитер. Я не могла бросить учебу ивернуться к родителям, но очень хотела, чтобы кто-то близкий был рядом. Тяжелей всего было по ночам, когда совсех сторон наваливалась темнота ивокруг начинали кружиться призраки: воспоминания о нас с Виолеттой, мысли о том, где она сейчас и что с ней, мечты о ней…

- Боже, дай нам только пережить всеэто, и мы больше не упустим свойшанс…

- Маш, что ты там шепчешь, милая? - заглянула в комнату мама.

- Я хочу, чтобы она была в порядке, чтобы с ней ничего не сделали…

Мама села на кровать и взъерошиламои волосы, как будто мне все ещебыло пять лет и я боялась темноты.

- А что с ней может случиться, Маш?Физиономию ей начистить будетсложно, иначе бы этот Кудрявцев упустил свой шанс. Сломать морально - тоже вряд ли. Пока человеку есть, о чем мечтать и чего ждать, - его не сломаешь. Относиться к ней будутхорошо: во-первых, все понимают, что она там незаслуженно, а во-вторых,Максим знаком с начальником тюрьмы и постарается замолвить за негословечко. А что еще может случиться?Ну разве что сокамерник попадется неахти или еда будет не очень…

- Прости, мам, но это звучит наивно.В тюрьмах убивают, калечат инасилуют…

- Не везде и не всегда, - возразиламама. - Окажись Виолетта в тюрьмегде-нибудь в Восточной Европе, то,наверное, ей пришлось бы несладко.Но здесь…

Я закатила глаза и нервно рассмеялась.Что моя мать может знать о подобныхместах? Да ничего. Но она словно мысли мои прочитала, потомучто вдруг замолчала и началаразглядывать потолок, почесываяподбородок аккуратно накрашенным ногтем. А потом выдала нечто, чтодалеко не каждый однажды услышит от собственной матери:

- Я провела два месяца в тюрьме, когда мне было семнадцать.

- Что?! - моргнула я.

- Глупенькая канарейка из хорошейсемьи стала встречаться с человеком, о котором ничего не знала, и даже собралась махнуть с ним на курорт. А этот мерзавец подложил ей в чемоданкое-какие вещества, за попыткупровоза которых ее из аэропортаувезли сразу в следственный изолятор.

- Ты шутишь…

- Если бы! Я отделалась легкимиспугом, потому что никогда непопадала в подобные истории ипотому что полиция быстро взяла след того, кто меня подставил. Но успела… окунуться в среду и могу сказать, что если в тюрьмах все по-старому, то у Виолетты есть отдельная камера с душевой, телевизором и холодильником. И в ее распоряжении библиотека, спортзал и настольныеигры. Довольные заключенные - тихие заключенные. А начальство просто обожает тихих заключенных.

Я добрых пару минут не моглавыдавить ни слова. А потом, когда дар речи вернулся, захихикала:

- Моя мать - наркокурьер. С ума сойти!

- Смейся, смейся, - проворчалаона. - А представь, что чувствоваласемнадцатилетняя дурочка, когдаее с четырех сторон обступилконвой с автоматами и собаками.Видит бог, тогда мне не помешал быбольшой толстый памперс… Кстати,тогда-то я и познакомилась с твоимотцом. Он проходил юридическуюпрактику после университета изаявился на экскурсию в тюрьму длянесовершеннолетних… Только бабушке не говори. Она до сих пор думает, что мы познакомились в картинной галерее… Ты наконец-то улыбаешься. Тебе лучше?

- Намного.

Мама укрыла меня одеялом изаглянула в глаза:

- Я очень надеюсь, что Виолеттувыпустят после апелляционного суда…

- И я тоже.

- Чем вы планируете заняться послетого, как ее отпустят?

«Три недели будем не вылезать изпостели…»

- Я бы хотела… съездить с ней к ее родителям.

- Здорово. Там очень красиво. Мы спапой бывали там. И, кстати, будемтолько рады, если вы с Виолеттой начнете встречаться.

- Я тоже буду рада начать с нейвстречаться. Так что если она не найдет там себе горячую любовницу, то, скорее всего…

- Маша! - расхохоталась мама. - Несходи с ума!

Она обняла меня и ушла в своюкомнату. После разговора с ней даже темнота показалась не такойтемной. Как здорово, когда есть скем поговорить. Это почти такое жесчастье, как прикосновение.

* * *

- Сюда,пройдите. - Мент, совсеммолодой плечистый парень, вел меня в комнату для встреч. Я шла следом, едва касаясь земли. Я не видела Виолу почти три недели. Отец отправился вкабинет начальника тюрьмы, чтобыуладить кое-какие формальности, амне разрешили сразу встретиться сВиолеттой.

Я вошла в узкое, словно сдавленноесо всех сторон серыми стенамипомещение. В одну из стен быливрезаны четыре окна с толстеннымстеклом. Напротив каждого окна стоял прикрученный к полу стул. Восемь телефонных трубок - четыре с этой стороны и четыре с другой, крепились к стене, на которой большими чернымибуквами было написано: «Держитеваши руки на видном месте».На одном из стульев сиделанеобъятных размеров женщина врозовом спортивном костюме, которая прижимала к уху трубку телефона и громко всхлипывала. А на другом - старик, который то кашлял, то матерился, то снова кашлял.

На ватных ногах я подошла к одному из окон и села на стул. «Ты не будешь плакать, когда увидишь его. Не будешь. Ты нужна ему сильной, и ты будешь сильной. Как Халк. Как Арнольд. Как,блин, Дуэйн Скала Джонсон…»

Но когда в комнату привелиВиолетту и наши глаза встретились,я тут же забыла том, что обещаласебе не плакать. Ее руки былиперебинтованы, на щеке и вискевиднелись следы недавнего ожога, апод глазами залегли глубокие тени.Она опустилась на стул по ту сторону, глядя на меня с таким лучезарным спокойствием в глазах, как будто мы сидели за столиком кафе и держалисьза руки.

- Привет, - улыбнулась я, стараясь неподавать виду, что готова свалиться в обморок от шока и отчаяния.

- Привет, - прочла я по ее губам.

Мы не услышали друг друга и только тогда вспомнили про телефонные трубки. Я обтерла свою стерилизующей салфеткой, но все равно побоялась прижать ее к уху. А у Виолетты никаких салфеток не было: ей простопришлось держать ее подальше отсвоего виска, чтобы не заработать ожог.

- Ты слышишь меня? - спросила я.Виола ответила что-то, но ее голоссловно звучал где-то в соседнейгалактике.

- Я не слышу тебя, - покачала яголовой.

Она снова попыталась что-то сказать, но тут женщина, сидящая на соседнем стуле, громко разревелась, не сводя глаз с огромного татуированногомужика, что сидел напротив нееза стеклом. Я бы не услышала от Виолы ни слова, даже если быотрастила уши, как у овчарки.

- Ви, скажи, как ты. Я попробуюпрочесть по губам… Только неприжимай к себе эту штуковину… Ты слышишь хоть что-нибудь?

Она не слышала. Старик, сидящий слева от меня, снова начал материться и громко кашлять. Рыдающая женщинавдруг ни с того ни с сего стала хохотать, как ненормальная, посылая своему татуированному бойфренду воздушныепоцелуи… Я старалась не показывать своего отчаяния, но в горле встал такойкомок, что стало больно. «Боже, я несмогу не то что дотронуться до неё, но даже поговорить», - дошло до меня.

И тогда Виолетта положила своюладонь, обтянутую бинтами и синейперчаткой, на стекло. И я сделала то же самое. Так мы и сидели, беспомощно глядя друг на друга. Разделенные толстым холодным стеклом, не пропускающим ни звука. Я догадалась вырвать из блокнота листок бумаги и успела написать Виоле пару слов. Приложила листок к стеклу, и она улыбнулась,когда прочла их. И улыбалась до самого конца нашего невыносимо горького свидания. И улыбалась, когда ее уводили…

А я не сразу смогла подняться со стула и выйти из комнаты встреч. Ушел старик, ушла женщина в розовом. А я сидела там еще некоторое время, смяв в кулаке бумажку со словами " Je vous aime »(люблю тебя(франц.)), написанными дрожащей рукой.

* * *

Мы с отцом шли к выходу. Верней, он шел, а я яростно колотила каблуками по паркету, не в силах поверить, что так и не смогла перекинуться с Виолой даже парой слов. Не говоря уже о прикосновениях! Если бы ятолько могла обнять ее, наскольколегче нам стало бы переноситьразлуку.

- Мне не удалось поговорить сней! Ужасная комната для встреч струбками, которые ни один из нас не может приложить к уху! Я надеялась,.что все устроено… по-людски, а не… воттак вот! Папа!

- Я слышу, слышу! Но боюсь, ничего не смогу сделать, - вздохнул он.

- Неужели мы никак не сможемвстретиться по-человечески? Вкакой-то другой комнате! Во всемздании тюрьмы нет других комнат?!

- Там есть еще один залдля встреч, без перегородок, длязаключенных с золотым характером, но в нем сейчас ремонт. Мне жаль, дорогая. Боюсь, вам не удастся.увидеться в другом месте до самого апелляционного суда.

- Я поговорю с этим Славой! -выпалила я.

- С начальником тюрьмы? Милая, даон слушать тебя не станет, - оборвалменя отец.

- У меня иногда такое чувство, что ты не на моей стороне, - бросила я отцу, о чем сразу же пожалела.Он посмотрел с таким укором, чтомне стало стыдно. Но эти мысли непокидали меня с того самого дня,когда он проиграл дело. Мой отец - ипроиграл дело! Да с ним такого летдесять точно не случалось…

- Я на твоей стороне, Мария, - ответил он хрипло и не глядя на меня. - И других сторон, кроме твоей, для меня не существует.

В полном молчании мы дошли до машины, отец сел за руль.

- Не могу отделаться от мысли, чтовсе эти испытания даны нам нарочно чтобы мы потом ценили каждую минуту, проведенную вместе, - покачала головой я.

Папа ничего не ответил. Простосмотрел перед собой с каменнымлицом. Потом откашлялся и сказал:

- Я говорил с Славой. Тот разделяетмое мнение, что в тюрьме должнысидеть головорезы, а не, господи боже, влюбленные подростки. Славатоже надеется, что Виолетта выйдетпосле апелляционного. А ты показаймись учебой, хорошо? И не грусти. И одевайся теплее на этих своих демонстрациях.

- Ладно…

- Мама сказала, что ты собираешьсязавести котенка? - спросил отец после задумчивой паузы.

- Да… Заберу на следующей неделе узаводчика.

- Хорошая идея. Малыш не даст тебераскиснуть. Сколько ему будет?

- Почти три месяца.

- Такой большой!

- Да, его не отдадут раньше, чемсделают все прививки.

- Молоко он уже пить не будет?

- Нет, - кивнула я, испытывая какое-то странное смущение, обсуждая с отцом«малыша», его прививки и молоко.

- Если нужна будет няня, звони.

- Пап, мы точно обсуждаем котенка?

- Ну да… Вы же с Виолеттой не думали над ЭКО?

- Пап!

- Нет?!

- Да! Но я не буду обсуждать это стобой. Боже, от этой семьи реальнохоть что-то сохранить в секрете? -воскликнула я, не в силах поверить,что все семейство в курсе, насколькодалеко у нас с Виолеттой все зашло…

- Даже не надейся, - рассмеялся отец.

- Кстати, чтобы ты знала: бабушкауже придумывает имя для твоего«сургутского пупсика».

- Она не в себе, честное слово!

- Ты представить себе не можешь,насколько, - заметил папа, пока ясидела и смотрела в окно, едва дыша от смущения.

За окном проносились зеленыерощи и луга с пасущимися овцами,напоминавшими гигантский попкорн, который рассыпал великан. Великан, который ест попкорн и наблюдает сверху.Кто знает, может, за мной и в самомделе наблюдают. Приглядывают.Придумывают мне судьбу. Наказывают за сомнения, забирая того, кого я люблю…

* * *

Скептицизм отца не остановил меня. Дома я разыскала сайт тюрьмы  и на странице «Контакты»обнаружила адрес электронной почты самого начальника. Незнаю, что придало мне смелости -отчаяние, злость или вера в то, чтодаже у начальников тюрем можетбыть отзывчивое сердце, - но я непостеснялась написать ему письмо,где попросила о встрече с Виолой.Я вложила в это письмо всю душуи спросила, не найдется ли у нихкомнаты, где двум больным людямне пришлось бы рисковать жизнью,прикладывая к ушам тюремныетелефонные трубки. Я пообещала,что всегда буду помнить о егодоброте и обязательно расскажуо ней в своем блоге. И что если якогда-нибудь напишу о своей жизнироман, то обязательно пришлю емуподписанный экземпляр… Наивно ипо-детски эмоционально? Возможно.Но у меня не было ничего, кроме этой наивности и эмоциональности…

Не будучи уверенной в том, что этотСлава вообще проверяет почту, я все-таки нажала «отправить».Надеюсь, когда оно долетит до адресата, тот хотя бы прочитает его дальше слова«Здравствуйте»